Литературная критика

Литературно-критическая повесть. Часть III

 

Автор: Петр Ткаченко

 «Я искала родину на родине…»

Чистая сила Раисы Котовской

Стихи мои,

Спокойно расскажите

Про жизнь мою…

Сергей Есенин

Часть III  Часть II Часть I 

«Пора подумать о душе…»

Жизнь в г. Лермонтове, судя по её письмам, оказалась для Раисы Котовской       не то, что наиболее трудным, но каким-то мрачноватым периодом и несчастным в личном плане. Но именно тогда в ней вызревал настоящий самобытный поэт, в чём я убеждался по её стихам, постоянно мне высылаемым. Сбывалось то, о чём  она сама писала: «Чем тяжелее живётся певцу,/ Тем задушевнее песня»; «Трясёт меня жизнь словно грушу,/ Чтоб падали наземь стихи». В это время она переживала какое-то обострённое беспокойство не только за всё сущее, но и за своё творчество, постоянно задаваясь вопросом: тем ли, своим ли путём она идёт или куда-то уклоняется? А потому и высылала стихи с настойчивой просьбой высказать своё мнение о них: «Всё истоптано, скомкано, загублено. Не знаю, что со мной будет. Всё из меня эта жизнь выбила, что было во мне хорошего». Понятно, что такой беспощадностью к себе отличаются только истинные поэты. Всё усугублялось как я тогда понимал, её абсолютным творческим и литературным одиночеством: «Проанализируй, если выберешь время, стихи. Ведь я одна, «никто меня не понимает», как Татьяну Ларину. Серьёзно, мне некому показать новые стихи, а сама я пока не вижу их, как чужие. Твои письма для меня часто бывают письмами оттуда, из-за стены непонимания… Я всегда помню о тебе, советуюсь, когда нужно. Ведь я уже узнала и оценила твой взгляд на некоторые вещи».

«Мне сейчас пишется, но жаль, что нет поблизости умного человека, чтобы посмотреть, что это. Посмотри, пожалуйста, новые стихи, помоги понять, что получилось, что нет… Ведь я сначала пишу, а потом уже начинаю разбираться – о чём это я написала… Что-то происходит со мною. Писать как раньше, я не могу, а этот язык для меня нов, труден, – как будто заново учусь ходить, испытываю сильную неуверенность».

Давно ветров осеннего дыханья

Не слышит безотзывная земля,

И не шумят, не требуют вниманья

У нашего порога тополя.

Как в детстве полупамятном и дальнем

В провинциальной дремлющей глуши

Всё кажется мне мир исповедальней

Восторженной доверчивой души.

Завижу поезд с полной трубкой дыма,

Заслышу вольный говор журавлей –

Пою, пою… и песня уязвима,

Как сердце уязвимо у людей.

К тому же, как ей казалось, на её творческом семинаре в Литинституте сложилась обстановка, которая её не совсем удовлетворяла: «У нас семинар такой, что все как сговорились, и только хвалят друг друга. Меня это не радует. Если ты хоть изредка будешь брать на себя труд подумать со мной, высказать критические замечания по стихам, я буду тебе очень обязана и благодарна».

И я, разумеется, писал ей пространные письма и в силу своего тогдашнего разумения, высказывал своё мнение о её стихах, пытаясь внушить ей главное – не сомневаться  в своём даровании, ибо это не право, а обязанность. Хотя понимал, что никакие советы истинному поэту не нужны, ибо он всё равно напишет так, как диктует ему душа, разум и вдохновение. Да она и сама как-то написала об этом: «Могу сказать в нескольких стихах, что мне стало понятным в последнее время. Особенность профессии разведчика, испытателя и поэта, когда они уже достигли мастерства, – в том, что решение ему приходится принимать в одиночку, никто не может дать ему совета,  – за него он несёт сознательную ответственность. Это моё «я», которому я не в состоянии изменить»:

Этот стих – на ниточке наития,

Этот снег – у ветра на волне…

Нет, не автор я, а исполнитель

Музыки мятущейся во мне.

Но за эти сбивчивые речи,

Где в родной стихии – каждый стих.

Я ещё когда-нибудь отвечу.

Кто же отрекается от них?

И тем не менее, настойчиво просила отзываться о её стихах: «Я здесь дичаю наедине со своими мыслями и сомнениями, и денег нет в Москву приехать. Напиши, что ты думаешь о моём творческом пути: туда ли я иду, сама ли иду или чёрт меня несёт. Я уже ничего не понимаю. Не стесняйся говорить правду, она мне сейчас позарезу нужна».

Как и каждый истинный поэт Раиса Котовская жила поэзией. А это значит, что она постоянно внимательно и глубоко перечитывала русскую поэзию в её вершинных творениях. Признаться, таких поэтов я встречаю теперь всё реже. А стихотворцы нашего времени зачастую ведут себя так, словно только родились, словно за их спиной не стоит великая русская литература ХIХ века и века ХХ- го. И в то же время она была – невероятно чутка к новым явлениям в литературе. Без какого-либо даже намёка на гордыню. Помнится, когда я выслал ей свою книжку «Возвращение Екатерины» (М., Ладога -100, 2003 г.) об истории создания, разрушения и воссоздания памятника М.О. Микешина в Екатеринодаре-Краснодаре, а значит и о самой императрице, Раиса Николаевна, уже давно сложившаяся, как  самобытный поэт, писала мне: «Мы тут зачитываемся книгою «Возвращение Екатерины». Сложные чувства переживаю я, – стыд и раскаяние за своё стихотворение «Царь Павел». Прости, брат, этот грех моей молодости».

А когда я выслал ей составленную мной книгу «Дни, дарованные свыше» талантливейшего поэта Николая Зиновьева из Кореновска, Краснодарского края, нашего более молодого соратника, поэта, отличающегося глубиной мысли и лаконичностью, Раиса Николаевна не то, что не проявила какой-то зависти, для поэтов нередко свойственной, но наоборот писала: «Мне надо бы у него поучиться, потому что стала многословной, назидательной». И писала это, уже многое свершившая. Это очень дорого стоило, что мог оценить лишь тот, кто знал нравы нашей литературной жизни… Впрочем, это было в литературной среде всегда: «За городом вырос пустынный квартал/ На почве болотной и зыбкой./ Там жили поэты, – и каждый встречал/ Другого надменной улыбкой» (А. Блок, «Поэты»). Но ей в г. Лермонтове даже «надменной улыбки» не встречалось…

Но несмотря на это, она жила напряженной творческой жизнью. Иные стихотворцы, найдя однажды тему, идут по ней как по борозде неизменно, оправдывая однажды приобретённую репутацию. Совсем иначе было в мире Раисы Котовской. Она постоянно критически пересматривала уже сделанное, сверяя свой путь не только в связи с внешними обстоятельствами, но прислушиваясь к своей душе. Вдруг сообщала: «Я хочу проститься с прежним багажом, со стихами, заняться историей, насколько позволит наша библиотека, но ради них же стихов, будущих». Кстати, об историчности поэзии Раисы Котовской исследователи уже  писали; «Поэт словно ангел, невидимый и неслышимый, сопровождает человеческую историю: …Действительно, её поэзия исторична, но свидетельствует она о том, чего не хватает сегодня истории» (М. Соколова, «И Бог помогает», «Ставропольская правда», март 2005 г.).

Есть у неё примечательное в этом отношении стихотворении, вроде бы только историческое, в котором она вспоминает «Судный день Бородина». Но начинается оно строками: «Ничего не понимаю/ Сердцем выжженным до дна…». Казалось бы, Бородинское сражение за последующие времена постигнуто исторической наукой всесторонне. В таком случае, почему «не понимаю»? Видимо, потому, что как это сражение, так и судьбу народа и страны вообще поэт постигает с такой стороны, какая истории недоступна: «Тишина и потрясенье. Погорелище молчит». И это подтверждается поразительным эпиграфом к стихотворению из редкой русской народной песни, в которой говорится о, казалось бы, немыслимом и невозможном: женщина просит милого «заложить» её для того, чтобы купить коня для сражения и победы. И в этом поэт видит воскресение народа, звучащее в народных песнях. Вот и такой ценой достигалась победа, что обыденным разумом казалось и вовсе непостижимо.  Да и понятно, ведь там, где историк заканчивает своё дело, поэт его только начинает, ибо поэзия даёт человеку то, что история дать не может. У истинного поэта история не бесстрастна, но живая, имеющая самое прямое отношение к последующим временам, вплоть до сегодняшнего дня: «Чёрный дым былых сражений/ До сих пор нам очи ест». Об этом различии постижения жизни историком и поэтом она писала в стихах: «А я письмо пишу историку:/ «Есть электричество в глуши./ Есть место подлости и подвигу./ Но нету места для души». То есть, основное различие в том, о чём она писала мне в одном из писем: «Человеческая сущность, душа с её обычаями, пусть с предрассудками – основа всего, и нельзя в ней разрушать поэзию. Теперь я знаю, чего хочу. Мне стало легко и хорошо» (6 августа 1981 г.).

Вот это историческое и не только историческое стихотворение:

Господам, князьям кони дадены,

Моему ж дружку коня не дала

Ах, милой, милой, ты возьми меня,

Заложи меня и купи коня.

Из русской народной песни

Ничего не понимаю

Сердцем, выжженным до дна…

Я сегодня вспоминаю

Судный день Бородина.

Тишина и потрясенье.

Погорелище молчит.

Только тема воскресенья

Песней русскою звучит.

И, отвыкшая, внимаю,

Неумело к ней тянусь…

Нет, не молкла, как немая,

Онемеченная Русь –

Пела, пела в пораженьях,

В глухомани лет и мест!..

Чёрный дым былых сражений

До сих пор нам очи ест.

Ест! Но сказочною птицей

Восстаёт из ничего

Обожжённая столица

Сердца, сердца моего.

И несмотря на явные удачи в стихах, оставалась предельно требовательной к себе, обращаясь ко мне: «Мне нужно открыто посмотреть на себя и на новые стихи твоими глазами. Я меняюсь, и пока, наверное, не к лучшему. Подумай обо мне».

Сообщала мне, что читает и перечитывает А. Пушкина, М. Лермонтова, Я. Полонского, А. Майкова, Ап. Григорьева. А любимыми поэтами уже более позднего времени у неё были – Н. Заболоцкий, Б. Пастернак, Д. Кедрин. Что я советовал поэту, столь активно работавшему, теперь уже и не припомню, так как письма мои к ней не сохранились. Но это уже иная страница её творческой и человеческой судьбы. Уже позже она писала: «Я тоже все эти годы шла тем же путём, перечитывая книги, которые не удосужилась прочитать по-настоящему в Литинституте,  пытаясь осмыслить, что же произошло с нашей Родиной, с моими родителями, со мной, с моими детьми…».

А обстановка в городе оказалась для неё действительно тяжёлой, о чём она иногда поминала в письмах: «Работать здесь мне негде. Городишко маленький. Работала зав.культмассовым отделом клуба. После двухмесячного испытательного срока уволили, сказав, что может я «в своей области человек большой», но не культмассовик». Воздух стоячий, скука и сплетни, а к беде, я на виду, как слон… На работу никуда не устроюсь. Уже надо на что-то решаться, а обстоятельства переплелись вокруг меня очень причудливым образом. Старыми стихами недовольна, новые не о том получаются, о чём надо».

Безработица, провинциальная жизнь в её всегдашних проявлениях её «угнетала со страшной силой», о чём она писала в связи с открытием памятника М.Ю. Лермонтову в г. Лермонтове 26 июня 1981 года: «Открывают в нашем городе памятник М.Ю. Лермонтову. С торжеством и помпой. Однако, мою подругу, заведующую библиотекой, предупредили, чтобы меня на открытие не приглашали. Если бы ты знал, как мне ненавистен этот город, где я живу с его дубовостью и ханжеством… Выехать я не могу, нас четверо прописано в одной комнате (я хочу в Мин-Воды).В общем я понимаю, что такое ссылка. Понимаю, что пропаду. Буду просить родителей отписать мне полдома. Но они почему-то считают, что я самая благополучная в семье».

Почему на открытие памятника великому поэту не пригласили современного поэта? Тут причина во все времена одна и та же: «Он горд был, не ужился с нами;/ Глупец, хотел уверить нас,/ Что Бог гласит его устами!» (М. Лермонтов, «Пророк»). О, как знакомо было это её состояние мне, литературному критику, пишущему о русской классической литературе и о традиционной народной культуре, не касаясь никаких идеологических, тем более политических аспектов нашей жизни и, несмотря на это, остающемуся на своей родной Кубани персоной non grata. Не для людей, конечно, не для народа, а для администрации, причём, от станичной до краевой. Словно им, разосланы кем-то указания на сей счёт. И уже не сомневаюсь в том, что действительно разосланы. Не письменные, конечно, а изустные «мнения». Писали же мне из библиотек: «Вы в чёрных списках». В каких списках, кем составляемых? И это – на фоне заверений, что у нас нет больше цензуры… Но рассуждения о цензуре сегодня, при электронных средствах связи бессмысленны, так как любой и каждый может перекрывать информацию по своему усмотрению. А на государственном уровне – «рынок», с беспощадным отбором лишь пролиберальных  материалов и отсечением всякой традиционности, как якобы отсталости и недостаточной «прогрессивности»… При всём при том, что и на моих этнографических книгах школьники края изучают краеведение (кубановедение) уже больше четверти века, что являюсь составителем первого словаря кубанского диалекта за всю его историю, «Кубанский говор. Балакачка», вышедшего уже шестью изданиями… При нынешнем состоянии и положении в обществе  культуры и русской литературы, исключающих их народность, такой казус следует воспринимать как то, что писатель находится на верном пути, несмотря ни на что… Так это понимала и Раиса Котовская.

В том же 1981 году она приняла участие в зональном совещании молодых писателей в Пензе, что закончилось для неё трагически: «Приехала я из Пензы – мне предложили уволиться, не понравилось что меня долго не было. Я уже устраиваюсь проводником. Поссорилась со своим милым мужем. Так стукнулись друг о дружку, что он отлетел и очутился у своей родни, а я в Мин-Водах у своей. Ему тоже не понравилось, что меня долго не было, а тут ещё мои хандра и неустройства».

Но оказалось, что причиной всего этого была не только неустроенность, а семейная драма, о которой Раиса Николаевна писала: «Пока я была на госах, мой супруг нашёл в Сухуми любовь и вчастился ездить туда в командировки. Дня три грубил, на четвёртый я ему дала пощёчину. Он меня  избил. Лежала в больнице с сотрясением мозга. Кое-как выкарабкалась, только не могу вертеть головой, кружится. Теперь он в Сухуми, а я здесь сочиняю стихи, большей частью о любви». (15 июля 1982 г.).  И сообщала, что летом перебирается в Ставрополь. Понятно, что с мужем она развелась.

Не попрекая, не виня,

А попросту скорбя,

Скажу: ты умер для меня,

Так вышло – нет тебя…

 

Из окон музыка лилась,

А в окна – летний дым,

Когда любовь кружила нас

По улицам ночным.

 

Смеялось тонкое  вино,

Шёл август сам не свой…

Но это было так давно!

Когда ты был живой.

Что меня ещё поражало в её облике, и в её личности, так это – духовный стоицизм, сопротивляемость к  неустроенности её жизни и невзгодам, выпадавшим на её долю. Поистине «Не то, что входит в уста оскверняет человека; но то, что, выходит из уст оскверняет человека» (Евангелие от Матфея, 15:11). Несмотря ни на что, её главной заботой, что видно по стихам и письмам, оставалось главное – как уберечь свою душу среди беспощадных сил зла:

Грозный век настал.

И, может статься,

Оскудеем сердцем я и ты.

Боязно, порой недосчитаться

В нём участья,

счастья,

доброты…

Вот и озираю то и дело

Кладовые собственной души,

Как больной – своё больное тело,

Чтобы убедиться, что он жив.

 

х х х

Пора подумать о душе,

А значит, друг о друге…

Такие вызрели уже

Убийственные вьюги…

 

х х х

Грешные, лукавые созданья,

Злое, недостойное житьё…

Но Господь явился. На восстанье?

Или на падение твоё?

 

Но душа никак не хочет верить,

Что проснулась только для того,

Чтобы оглянуться и измерить

Глубину паденья своего.

«На родине как на чужбине

 тоской о Родине болеть…»

 Творческая судьба Раисы Котовской, во всяком случае внешне, складывалась вполне благополучно, несмотря на её бесконечные житейские мытарства. В 1979 году в кассете молодых поэтов выходит её первая книжка «Отцовский дом». В 1981 году – первая книга в столице в издательстве «Современник» –  «Станция формирования». В то время, когда она ещё училась в Литературном институте.

После переезда из г. Лермонтова в Ставрополь была членом бюро Ставропольской писательской организации, ответственной за работу с молодыми литераторами края. Становится ответственным секретарём  и членом редколлегии альманаха  «Ставрополье». В 1982 году в Ставрополе выходит её книга «Ночной дождь». В следующем, 1983 году её принимают в Союз писателей СССР. В 1985 году – там же, в Ставропольском книжном издательстве выходит книга стихотворений «Уроки пения», а вослед за ней – сборник стихотворений «Снеговица». Её талант был настолько очевиден, настолько выбивался или возвышался на общем фоне литературы в крае, что принимался и в писательской среде, пусть и не без труда, и особенно в среде читательской.

Наконец-то разрешается и её жилищная проблема, так как постоянным местом жительства её были Минеральные Воды, в родительском доме. Она получает трёхкомнатную квартиру в Ставрополе. Кстати, благодаря выдающемуся писателю миновавшей эпохи Ю.В. Бондареву. Оказавшись в Ставрополе, Юрий Васильевич узнал о бедственном положении талантливого поэта, о том, что она ютится с семьёй в Ставрополе по случайным углам. В крайкоме партии он высказал своё недоумение этим, и жилищная проблема её была решена благополучно.

И уже в новое, вдруг наступившее нелитературное время ей удалось издать замечательную, очень продуманную и как бы итоговую книгу «Лирика» (Южно-русское коммерческо-издательское товарищество, Ставрополь, 1997 г.). Это была последняя книга стихотворений, составленная ею самой и вышедшая уже тогда, когда после очередного слома российской жизни в 1991-1993 годы в нашем обществе произошло немыслимое и казалось невозможное, тем более у нас в России. Русская культура и русская литература в особенности, как форма выражения души человеческой, самопознания личности и народного самосознания, стали  настойчиво и последовательно, варварски вытесняться на обочину общественной жизни. Писательство, как таковое, было в России вдруг, по сути, упразднено. Литература оказалась изъятой из общественного сознания, причём, вся и классическая, и современная, которой позволялась лишь имитация литературы. Она была преднамеренно вброшена в «рынок», к литературе вообще неприменимом, являющемся сокрытой формой её уничтожения, подмены её тем, что ею не является. Произошло, что сверху и мгновенно, словно вырубили какой-то рубильник, перекрыв поступление духовной энергии, необходимой для жизни. Возобновились прежние наши российские беды, начавшиеся с начала революционного ХХ века, являющиеся главным образом не экономическими и не социальными, в чём пытались убедить общество «реформаторы», а на деле – исполнители извечных замыслов наших противников по разрушению России. Это были опять-таки беды духовно-мировоззренческого, культурного и нравственного характера. Ведь ни о каком цивилизованном устройстве жизни в условиях пресечения культуры и русской литературы, новой, теперь уже либеральной идеологизированности не могло быть и речи. Это осознавали наиболее талантливые литераторы, поэты, прозаики, мыслители, которые вдруг оказались, как бы и ни к чему… Им был просто перекрыт доступ к информационным и издательским ресурсам.  Причём, именно писателям, работающим в лучших традициях русской литературы. Расцвета только «рыночная» литература, ядовитая, разлагающая души. Наступило время, о котором Юрий Кузнецов писал: «Всё опасней в Москве, всё несчастней в глуши./ Всюду рыщет нечистая сила».

Литературный труд перестал быть оплачиваемым. В политическом обиходе это варварство называлось «перестройкой». И было подчинено обессмысливанию российской жизни. Но там, где нет смысла жизни, «нет идеологии», там нет и самой жизни. Нормальной, цивилизованной жизни, без насилий над самой духовной природой человека и даже отказом от человека, известного со времён библейских… Давняя недобрая «традиция» вульгарного социологизма дошла до своего предела, когда вся духовно-мировоззренческая, философско-мыслительная деятельность стали почитаться чем-то нисколько не обязательным, без чего якобы можно вполне обойтись, признаваемая разве что в качестве развлечения. Никакая оптимистическая риторика не могла скрыть этого поистине народного и государственного бедствия. К тому же грандиозные социальные потрясения неизбежно вызывали помрачения сознания и душ людей. Это уж изначальная закономерность человеческого бытия: «И по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Евангелие от Матфея, 24; 12).

Начались неизбежные личные трагедии наиболее талантливых и одарённых писателей, тех, кто устоял под натиском неблагоприятных  внешних обстоятельств и не побежал вослед за якобы прогрессивным «велением времени»,  не стал изготовлять на свою же беду ядовитую «рыночную» антилитературу. Кто помнил завет Н. Гоголя: «Зачем ты не устоял противу всего этого?» Трагедии писателей, так и оставшиеся неведомыми миру. Помнится, сколько литературных слёз было пролито в девяностые годы над судьбами писателей, оказавшихся в изгнании, в эмиграции после крушения страны начала ХХ века. Но и их тяжёлый «путь средь бездорожий»,  пребывание в «европейском ласковом плену» (Н.Туроверов) не шли ни в какое сравнение с тем, что было уготовано писателям, нашим современникам у себя на Родине, в России после либерально-криминальной революции. Кто бы мог подумать, что насилие над сознанием людей и их душами достигнет такой степени, что «детский лепет словесности милой» может смолкнуть:

Полушарий качнулись весы…

Детский лепет словесности милой

Смолк, как молкнет по рощам уныло

Птичий гвалт накануне грозы.

Миновало затишье. И снова

Пушки грянули – муза молчит.

Огневидное Божие слово

В поднебесном пространстве звучит.

Раиса Котовская за свою обширную литературную работу, как и все писатели, перестала получать что-либо, как, впрочем, и гонорары за публикации. Как было жить, не впадая в бедствие и нищету, неведомо. При этом имея семью – двух сыновей и мужа, тоже писателя… В одной из своих статей девяностых годов («И снова – русофобия?») она писала: «Мне советуют «сменить профессию», но литература не профессия – судьба, а судьбу «сменить» невозможно».

Что было делать, оставаясь с литературой? Идти в народ – на предприятия, в школы, в трудовые коллективы. Но общее неблагополучие охватывало и эти сферы, о чём она писала: «Раньше мы имели возможность встречаться с земляками в трудовых коллективах и получать за это пусть небольшую, но плату. Сегодня руководители хозяйств, предприятий отказываются от проведения встреч. Конечно, понять их можно, им не до нас в условиях так называемого рынка. Кроме того, людям надоел трёп, чудовищный трёп, охвативший всю страну снизу доверху. Когда мы слышим одно, а видим совсем другое, когда слово расходится с делом, оно девальвируется окончательно. Разрыв между словом и делом проходит через сердце писателя: в литературе слово и дело суть одно и то же...».

В лето 1989

Воздух Родины взрывчат и мглист.

Хрупкий мир ощутимо надколот.

И такой оглушительный свист,

И такой истерический хохот.

Разразились, страну сотрясая,

Что у слабых рассудок петляет.

Словно нечисть былинная вся

Свой разнузданный шабаш справляет…

Нет поэзии места – и слух

Занят юмором жёлтым и чёрным.

И то взлётом захвачен наш дух,

То паденьем позорным.

Вся жизнь в России началась пока без великой русской литературы, кстати, спасшей нас в революционном ХХ веке, когда с начала 1930-х годов был предпринят радикальный поворот к традиционным народным ценностям. И в центре этого поворота стояла именно великая русская литература, поскольку идеология оставалась атеистической. Об этом убедительно писал философ русского зарубежья Г.П. Федотов в статьях тридцатых годов («Судьба и грехи России», Санкт-Петербург «София», т.1, 1991, т.2, 1992 г.).

В этих условиях, в таком виде ещё не встречавшихся в нашей истории, Раиса Котовская сразу определила своё предназначение, о чём сама писала: «На Руси во время пожара первым делом выносили из огня детей и иконы. Мы просто обязаны помочь сегодня литераторам (хотя бы молодым) спасти наши святыни: культуру, литературу, патриотизм, духовность». И обрекла себя на нужду и даже нищету. Но как истинный поэт, который на такой час и приходит, она иначе поступить не могла…

Понимала ли она истинный смысл происходящего? Разумеется, понимала, судя по её стихам и по её размышлениям над нашей новой участью. Понимали это здравомыслящие и действительно образованные люди. Но они под давлением либеральной пропаганды во всех сферах жизни оказались в меньшинстве, а потому трагический ход событий для народа и страны не был предотвращён. Было немало понимающих и в нашем послевоенном поколении, крепко помнящих о том, какие беды, лишения и потери довелось пережить их дедам в революционном ХХ веке после крушения страны и потом в ходе её восстановления; отцам – в Великую Отечественную войну, многие из которых на ней погибли; осознававшим, что поход Запада против России не окончен. Он лишь изменил свои формы. Удар наносился и наносится теперь в самую чувствительную и опасную для существования народа и страны область – человеческую душу и дух народный. Ещё не окончилась Вторая мировая война, как на Западе возник план по разрушению Советского Союза  и России. Он был изложен уже в 1944 году в речи тогдашнего сотрудника Управления стратегических служб США  и его резидента в Европе, а позже – в 1953-1961 годах директора ЦРУ Аллена Даллеса: «Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдём своих единомышленников, своих союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разворачиваться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного и необратимого угасания его самосознания. Из искусства и литературы мы постепенно вытравим его социальную сущность; отучим художников и писателей – отобьём у них охоту заниматься изображением и исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – всё будет изображать самые низменные человеческие чувства… Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности… И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способы оболгать и объявить отбросами общества». Именно это навязывалось обществу и народу под именем демократии, как выразился талантливый поэт Юрий Кублановский «придурочной  демократии» («Новый мир», № 1, 1996 г.).

Но эта новая, грозящая нам опасность, не присутствовала в официальной идеологии и пропаганде, так как правящая «элита» была довольно прозападной и американизированной, а значит не присутствовала и в общественном сознании. Ведь этот «план» был  обнародован уже гораздо позже, только в девяностые годы, в одном из выступлений митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна («Советская Россия», 20 февраля 1993 г.). Да и сами «реформаторы» даже не скрывали того, что никакие они не реформаторы, а исполнители чудовищного плана по разрушению своей страны, «смердяковы», открытые ещё Ф.М. Достоевским: «Сменить свою социальную, экономическую, в конечном итоге историческую ориентацию, стать республикой «западного» типа … Западный мир не враг наш и не филантроп. Свои проблемы мы должны решать сами, и, если с ними не справимся, мир спокойно отнесётся к крушению высокой российской цивилизации» (Егор Гайдар, «Государство и эволюция», М., «Евразия», 1995 г.). Всё это не только провозглашалось, но свирепо насаждалось по причине ложной образованности – прозападному начётничеству, догматизму по скудости ума, конечно. Наиболее чуткие и одарённые люди не могли не осознавать того, что в России настойчиво и последовательно осуществляется именно этот «план». Осознавала это и Раиса Котовская:

Вороньё над Россией охрипло.

Зло пророча нашествие зла…

Только вера – она не погибла –

Словно Китеж, под воду ушла.

 

Только чувствуем мы то и дело

И в застое, и в смуте большой,

Что душа, разлучённая с телом,

Оказалась в стихии чужой.

 

Только прошлого сколки и глыбы

В знак ещё небывалой беды

То и дело всплывают, как рыбы,

Из отравленной, мутной воды.

Что должен был делать истинный поэт – только обличать происходящее? Но ограничиваясь только этим, он невольно удерживал этот  бедлам в общественном сознании. В условиях столь изощрённой агрессии был единственный путь преодоления зла: крепить свой дух, самосознание народа через русскую литературу, не отступаясь от её природы и традиции. И по стихам Раисы Котовской этого времени видно, как мучилась её душа, преодолевая «насмешливый дух одичалого мира»:

Давно свечеро. Уснула квартира.

Но вновь донимает меня.

Насмешливый дух одичалого мира

И злобы минувшего дня.

 

Он шепчет о том, что меня обманули,

Ограбив средь белого дня,

Из песен, что пела я, вылили пули

И ими убили меня…

 

Он путь указует короткий и скорый

К богатствам, не нужным душе,

И я поддаюсь на его уговоры

И месть замышляю уже…

 

Но встану. Но выйду из сферы гипноза.

Я знаю, что мне повезло,

Когда набегут благодатные слёзы,

Чтоб смыть накипевшее зло.

В это время она писала мне: «Перечитываю стихи Ю. Кузнецова, Н.Рубцова и других... Почему в наших стихах столько ностальгии по Родине? За границу мы не выезжали. Сначала мне показалось,  это – по утраченной святой Руси. Нет, это тоска по Небесному Отечеству, которая даётся нам, как благодать в таинстве святого Крещения. В годы принудительного оптимизма писали стихи с виду весёлые, а в глубине – плач». То есть, это тоска по истинной вере, без которой человек, как существо духовное, жить не может, утрачивая при этом свою исконную природу.

О, эта извечная тоска по родине на родине в русской поэзии! Правда, она бывала разной. К примеру, и такой, что это, мол, «морока», то есть нечто и столь уж важное: «Тоска по родине! Давно/ Разоблачённая морока! Мне совершенно всё – равно – / Где совершенно одинокой/ Быть…» (М. Цветаева). Но у наших великих предшественников эта тоска по родине была иной.

Есть у замечательного поэта, тонкого лирика Владимира Соколова стихотворение о М.Ю. Лермонтове, которое так и называется: «Тоска по родине»:

И надо ж быть такой судьбине!

Под ливня скрученную плеть

На родине, как на чужбине,

Тоской по родине болеть.

С обнажением причины этой тоски:

Там, на Неве, чужие взгляды,

И люди чуждым языком

Точат язвительные яды.

И сам ты смотришь чужаком.

В связи с этим чувством тоски Раиса Николаевна писала мне, тоже постигая её причины и природу: «Порой у меня возникает чувство ирреальности всего происходящего, и мне кажется, что я нахожусь не на своей земле, а на чужой, оккупированной территории. Видимо, это же чувство после победы «западников» в 1917 году, испытал и Сергей Есенин, написавший такие слова: «В своей стране я словно иностранец».

Лишь тронется ветер – и снова

Во тьме померещится куст.

И снова горелое слово,

Как пепел, срывается с уст.

И вновь рассыпается прахом

Над Родиной древней моей…

Но сердце не чувствует страха

В земле раствориться, на ней

Оно уже так изболело,

Россия, о нашей судьбе,

Что радо и бренное тело

Отдать напоследок тебе.

Но держит какая-то сила.

Как будто я в этих снегах

Оставила что, позабыла,

А что – не припомню никак.

 Есть и у неё стихотворение «Земля обетованная», о поисках родины на родине:

Сорок лет по чаще да болотине

Мира, утонувшего во зле,

Я искала родину на родине,

Свет – во мгле и небо – на земле…

Но к этому стихотворению мы ещё вернёмся, рассматривая путь Раисы Котовской к истине. Есть сходные переживания тоски по родине и у других поэтов. К примеру, у Виктора Петрова: «Поезд темень рвал, стеная,/ И являлась неспроста/ Родина как неродная,/ Хоть и русские места» («Твердь», издание журнала «Юность», 2019 г.). Но с наибольшей поэтической силой и пронзительностью оно явилось в поэзии Николая Рубцова, как сиротство. Справедливо писал поэт Геннадий Красников к 90-летию Николая Рубцова: «Рубцов, как никто другой, почувствовал и выразил главную тему русской поэзии всего ХХ века! Эта тема – тоска по России… Тема не одной исключительно эмигрантской поэзии, но именно всей русской поэзии. Словно мы в ХХ веке оказались в эмиграции, без тысячелетней родины… Сквозным мотивом проходит мотив сиротства, мотив бесприютности. Так факт личной биографии вырастает до глобального символа, до исторической метафоры» («Литературная газета», № 1-2, 2026 г.). Сказано справедливо, но с одним существенным уточнением, без которого невозможно понять, что же именно произошло со страной и всеми нами в конце ХХ века. Ведь о послевоенной нашей истории уже нельзя было сказать, что мы «оказались в эмиграции, без тысячелетней родины». О том периоде, в котором состоялся Н. Рубцов, и многие другие поэты, в том числе и Г, Красников. Значит только теперь, наконец-то, произошло освобождение от чувства «эмиграции»? Да нет же, если в результате такого «освобождения» мы попали в ещё большее сиротство и тоску по родине… Освобождение началось гораздо раньше и его невозможно понять без честной предвоенной, военной и послевоенной истории страны. Не на событийном, а на духовно-мировоззренческом, метафизическом уровне.

Есть у Раисы Котовской стихотворение «Немое сиротство», написанное ещё до «перестройки», сиротство как следствие развала семьи, за которым неизбежно следует развал и общества, и страны:

Что ты мечешься в сумрачном поле?

Что петляет твоя колея?

Променяла на вольницу волю

Дорогая супруга твоя.

Там ищи, куда ветер подует

И теченье куда занесёт

Продувную твою дорогую,

Ту, что больше никто не спасёт…

Страшно знать, что не войны, не горе

Повалили семейный очаг,

А гульбы разливанное море

В полоумных крикливых ночах.

Так беги за стихией вдогонку,

Коль лишился пути своего

До скончания… Жалко ребёнка

За немое сиротство его.

Сыт он вами, как горькой отравой,

Чтоб однажды в детдоме понять,

Что лишен он сыновнего права

На любовь – на отца и на мать.

 

А пока он, приёмыш Отчизны,

Неголодный, одет и обут.

Терпеливо растёт, некапризно,

Как забытые травы растут.

 

Завтра – праздник. Всполощутся флаги

Мальчик краской измазался, рад.

Что цветок смастерил из бумаги –

С ним он завтра пойдёт на парад.

Он в толпе потолкается тесной

И, с людьми ощущая родство,

Будет бравые слушать оркестры

Одинокое сердце его.

В одном из своих стихотворений, причём написанном давно, в молодости, Раиса Котовская говорила о том, что её, возвращающуюся в отцовский дом, с трудом признаёт мама. Столько было у неё проникновенных и тёплых стихов – о маме, об отце. А тут вдруг – мама с трудом признаёт её… Видимо, в этом она увидела некий символ, как Родина не признаёт её. Это задевало болью её душу, так как в одном из писем она напоминала мне о том, что такое стихотворение у неё есть:

Работа, любовь, расставанья,

Порою – пустое житьё…

Я юность прочла без вниманья,

Не вникнув в значенье её.

…Пусть жизнь мою ветер листает

С начала, а после – с конца!

Работа, любовь…

Облетают

Цветы у родного крыльца.

Ах, мама! Ну, здравствуй, родная…

Но долго из давнего дня

Глядит она молча, седая,

С трудом признавая меня.

Поэтесса из Будённовска, писавшая стихи для детей младшего и старшего возраста Надежда Хмелёва была старше Раисы Котовской, но всегда считала её старше, своим учителем. Она писала мне, вспоминая Раису Николаевну: «Рая обрела Родину именно духом. Её душа томилась духовной жаждою. Она искала божественное в земном, искала соприкосновения земной Родины и Божественного мира. Отождествляла свою судьбу с духовной судьбой своего народа. Раиса Николаевна слышала духовным слухом свою Родину, слышала, как она ищет свой путь и уповает на помощь Божию. Как никто из нас, пишущих, она была духовно свободна. Увы, не всем ясно и доступно во всей глубине, высоте и значимости её творческое наследие, её победа над земной суетой… Она находила самые нужные и верные слова для каждого человека».

У Раисы Котовской, по сути, нет стихов описательных, пейзажных. Даже говоря о природе, она говорит о человеке – о его состоянии и его положении в обществе и в мире.

Поздняя осень, ты рада,

Что обрела невпопад

Для отгоревшего сада

Этот немаркий наряд?

Серое что-то надела…

Нынче почудилось мне:

Отзвуки дня то и дело

Вязнут в его волокне.

Тихо. Как серая вата,

Облако, гуси – и те

С плачем летят воровато,

Всё по ночам. В темноте…

Её творческая и человеческая судьба – наглядный пример того, как жили истинные поэты, и в таких условиях, остались с литературой, не впадая ни в какие соблазны, знающие, что колонизация сознания извне и с помощью абсолютной цифровизации общества, неизбежно приводят к колонизации страны и народа. Несмотря ни на что, без роптанья и бережно они пронесли крест своего дарования, оставаясь в русской литературной традиции. Их судьбы оказались не то что трудными, ибо лёгких путей у истинных поэтов не бывает по самой природе  поэтического таланта, но – трагическими.

К сожалению, наследие этого послевоенного поколения поэтов, детей победителей в Великой Отечественной войне, начиная с девяностых годов, выпало из информационного пространства. Но без их наследия русская литература второй половины ХХ века и начала ХХI-го остаётся неполной. Да без него и невозможно продолжение русской литературной традиции…

( Продолжение следует)

Петр Ткаченко

Литературно-критическая повесть. Часть II

 

Автор: Петр Ткаченко

«Я искала родину на родине…»

 Чистая сила Раисы Котовской

 

                                               Стихи мои,

                                                               Спокойно расскажите

                                                               Про жизнь мою…

                                                                              Сергей Есенин

                    

 

Часть 2 Начало 

«Железный путь без края и конца…»

Видимо, каждый поэт начинается с первых впечатлений, той обстановки, которая окружала его в детстве. У кого-то это родное село, у кого-то городской дом. У Раисы Котовской первые впечатления были связаны с железной дорогой, как родившейся и выросшей на железнодорожной станции, в семье потомственного железнодорожника. Но тем удивительнее, что среди постоянного грохота вагонов, свиста проносящихся поездов, среди железа –  появление такого лирического дарования. Наверное, потому, что железная дорога в её творчестве не была просто темой, но судьбой, которую не выбирают:

Сижу с утра на подоконнике

И наблюдаю до темна,

Как машинисты и вагонники

Спешат на станцию. Она

Гудит, дымится, беспокоится

И всё зовёт к себе, зовёт…

Придёт отец, вздохнёт, умоется,

Раздаст гостинцы и уйдёт.

И мне опять легко и боязно

И вновь не спится оттого,

Что пахла степью, пахла поездом

Шинель рабочая его,

Что ветки гнутся и качаются,

И в окна просятся ветра,

И что Отчизна не кончается

Оградой нашего двора.

 

И уже не просто дорога, но путь, жизненный путь:

Железный путь, взвивающийся круто.

Железный      путь без края и конца.

И пахнут шпалы хвоей и мазутом,

Как помню пахли руки у отца.

И это был уже не только её личный жизненный путь, но путь народный, чего постигать во все времена удавалось далеко не многим поэтам. Её личный железный путь приводит её к постижению судьбы народа:

Мчалась в ночь по железным дорогам

И по шпалам шагала одна:

На «железке» отмерила много

Я когда-то того полотна.

 Мне на многое этого хватит.

И пока я хожу и дышу,

Не одно я железное платье,

Не одни башмаки изношу.

 

Узнавая о счастье и горе

Самых разных людей, доберусь

К побережью великого моря

С ослепительным именем «Русь»,

 Где под звёздным шатром небосвода

Чуть колеблема рябью имён,

Спит душа золотого народа

В синей чаше минувших времён.

И первую московскую книжку она назвала по железнодорожному – «Станция формирования». Пока мы учились в Литинституте, она жила в г. Лермонтове Ставропольского края и работала проводницей. Я не могу припомнить другого поэта, кроме неё, кто бы пропел такой искренний гимн и железной дороге, и проводницам:

Гремя на стыках

поезд мчится.

В вагоне тусклый свет стоит.

Бельё считает проводница

И недоверчиво глядит.

 Она устала, отвечая

За всех подряд и всем подряд.

Где вечно требуют, скучают,

Острят, качаются, сорят…

О чём, скажите правды ради,

Хлопочет ночи напролёт

Она с подругой по бригаде?

Непосвященный не поймёт.

Я тоже в прошлом проводница.

И мне ль не знать её забот!

Я тороплюсь посторониться,

Когда она чаи несёт.

 

Чтобы нечаянным движеньем

Не оказаться на виду

С моим глубоким уваженьем

К её нелёгкому труду.

 

… Просыпаюсь. Слышу: «Ты, ну полно,

Пора вставать…» –

напарница моя.

Меняемся рассеянно и сонно.

Какие мы проехали края?

Проехали Рязань. Усни подружка,

Уставшая от промыслов дневных…

Что снится ей на этой же подушке,

Ещё от слёз не высохшей моих.

В одном из своих писем ко мне этого времени она писала: «Езжу опять в поездах. Буквально не схожу с колёс, еду и еду куда-то. Общение не в меру. Знаю о сущем нечто такое, о чём уже не только не сочинишь былых стихов, но и по-человечески не проживёшь. Гнетёт это знание. Если бы у меня был хотя бы месяц, чтобы опомниться. Муж защищает диплом в Ростове-на-Дону. Когда я проезжаю мимо, он выбегает к поезду, успеть поцеловать меня, и я лечу-у дальше…  Думаю о том, что я ничего не успею написать».  Кто мог знать тогда, что ждёт всех нас  и литературу… Справедливость и точность наблюдения А.П. Чехова познается ею потом, когда наше время вывернется наизнанку: «Кондуктору, пишущему стихи, живётся лучше, чем стихотворцу, не служащему в кондукторах». («Правило для начинающих авторов», 1885 г.). Это подтверждалось и её стихами, где и проводница поднималась на новую человеческую высоту:

Хоть бы дали скорей отправленье!

Затянулось прощание… Жаль

Мне своё напускное веселье

И твою напускную печаль.

 

Знаю, знаю: лишь тронется поезд –

И мгновеньем в окне пролетят

Твой кивок, твой потерянный голос,

Но уже проницательный взгляд…

И откроется поздняя осень.

Одинокие птицы кружат.

И листвы рыжеватая осыпь

По дорогам лежит, словно ржа.

Степь. Знакомые сердцу могилы.

Вся ещё золотая стерня…

Память детства и родины милой

Незаметно обнимет меня.

И, открыта природе, движенью,

Вдруг услышу, что тихо пою…

Не сменяю своё пораженье

На победную радость твою.

Раисе Котовской не нравились стихи «вещные», то есть только изобразительные, не задевающие души человеческой, о чём она писала: «Мне не по нутру стихи «вещные», то и дело в них столько бытовизма, что бывает их трудно отличить от дурной прозы» (20 декабря 1977 г.). Она стремилась совсем к иному – постичь духовную природу человека:

Птичьим гомоном даль говорила.

Таял лёд и помалкивал сад.

Я какую-то дверь отворила

И уже не вернулась назад.

Раиса Котовская была одним из самых талантливых поэтов на юге России. Вместе с тем принимала активное участие в литературной и духовной жизни края. Много сил и участия отдавала молодым авторам. Устраивала литературные вечера, выступала в школах и трудовых коллективах. Самим своим присутствием она задавала духовную высоту в жизни тогда беспокойного региона, где не только брань духовная, но и вооружённая борьба за целостность России были трагической реальностью.

Учительница русского языка и литературы Г.А. Козина писала мне потом, вспоминая светлый образ Раисы Котовской: «Как просты и ясны, вроде бы, её стихи, когда она говорит о своём детстве, о маме. Такой она была и в жизни. Немногословной, но умной, неброской,  но запоминающейся сразу и навсегда. Такой болью за судьбу страны могла мучиться только чистая и честная душа. Никогда не забудутся её нежность и доброта, умение почувствовать страдание другого человека. Отличалась умением вести разговор с молодыми людьми, могла понять их душевное состояние. Помнится долгий разговор с моим внуком Егором (ему было 17 лет). Как много и тепло он вспоминал потом об этой удивительной женщине. Не могу не сказать о её самообладании и душевном спокойствии, о том, что никакие неудачи и невзгоды не способны были спасовать душу Раисы Николаевны».

В своём последнем интервью, данном журналисту Юрию Тимашову и опубликованному уже на её сороковины, Раиса Николаевна в разговоре об одном поэте, у которого были и «казачьи корни» и, вроде бы, близость к земле, но только не было поэзии, вдруг сказала: «А я вот родилась и выросла на железнодорожной станции». («Ставропольские губернские ведомости» № 8, 7 марта, 2007 г.). А с поэтами, в том числе и с молодыми она всегда вела предельно откровенный и честный разговор. Журналисту тогда показалось, что она сказала это с некоторым сожалением. На самом же деле она говорила о том, что «корни» находятся в области духа, а не только в биографии или внешних обстоятельствах. Говорила о том, о чём писал Н. Бердяев: «Истинный центр – не в столице и не в провинции, не в верхнем и не в нижнем слое, а в глубине всякой личности». И о чём ранее писал Ап. Григорьев, что «спасение наше в хранении и разработке нашего народного, типического, которое находится не только в одном крестьянстве», но и в «великорусской промышленной стороне России». Но у нас и до сих пор со времён славянофилов народное понимается нередко только как исключительно сельское. Ап. Григорьев называл это некоторым «боярством».

А теперь я ловлю себя на мысли, что мне хочется просто приводить её стихи, дабы они сами сказали и о её даровании, и о цельности её поэтической и человеческой личности. Даже те ранние и, вроде бы, лишь биографические стихи:

От едкой гари вянет подорожник

У полотна железного… Отец,

Как многодетный железнодорожник,

Квартиру получает наконец.

Квартиру непростую – на колёсах:

На три семьи теплушечный вагон.

Вагон бежит за фронтом по откосам,

За ним бомбёжки ухают вдогон.

Вагон по приказаниям кочует,

На нём – пятиконечная звезда.

Отец мой рельсы битые врачует

И на колёса ставит поезда.

Что пятеро детей ему обузой –

То ничего…  Но слухи, как шрапнель,

Что променял отец на кукурузу

Добротную казённую шинель.

И потому, одетый в рваный ватник,

Он, обмирая, на работе лжёт.

Что дорогое форменное платье

Для праздников высоких бережёт.

Его сынишка, маленький Серёжа

Сгорит в пути в горячечном жару.

Во время суматохи и бомбёжки

Задавит паровоз мою сестру…

Так здравствуйте, железная дорога,

Важнейшая из всех земных дорог!

Тебе отец мой отдал очень много

И даже больше, кажется, чем мог.

Я помню, как застенчиво и строго

Он по пути втолковывает мне,

Что только лишь железная дорога

Есть самая нужнейшая стране.

Запомнила я, с гордостью какою

Он мне в окно показывал тогда,

Как ждут автомобили чередою,

Покуда не пропустят поезда…

В нашей литературе издавна повелось определять достоинство поэзии довольно позитивистским представлением, как верности её правде жизни, доподлинной и невыдуманной, не предполагающей Пушкинского её понимания – «гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь». Словно не ведая о том, что «великий вопрос о противоречии искусства и жизни существует искони» (А. Блок). Но оказалось, что такая оценка поэзии не столь уж безобидна, ибо в конце концов сводила поэтическое творчество к той или иной «теме» или к биографии автора, не касаясь души человеческой и высшего смысла человеческого бытия. И лишь совсем немногие поэты нашего послевоенного поколения понимали это соотношение «жизни» и «поэзии», как и должно, как было всегда в русской литературе. Как к примеру, в стихах Евгения Гулидова: «А нам из опыта известен/ Тот непростой круговорот/ Где вытекает жизнь из песни/ А лишь потом – наоборот» («Судьбы короткая свеча», М. «Культура», 2018 г.). Но в общественном сознании преобладало такое воззрение, что будет хлеб, будет и песня, как понятно в качестве отдохновения и развлечения, а не наоборот – будет песня, будет и хлеб, ибо в начале было слово. Это позитивистское, материалистическое воззрение неизбежно привело к подмене культуры народа – шоу-бизнесом. То есть, по сути, к вырождению культуры, а литературы в особенности.

Примечательно, что известный критик Ал. Михайлов в предисловии к книге Раисы Котовской «Ночной дождь» (Ставропольское книжное издательство, 1982 г.) не апеллирует исключительно к её «жизненному опыту» или трудовой биографии, как это водилось. Но отметил силу её «поэтического претворения», то есть, собственно, поэтического дарования. Задаваясь вопросом о том, чем привлекательны стихи Раисы Котовской, он писал: «Прежде всего, пожалуй, достоверностью, правдой пережитого, испытанного. Я имею в виду не просто жизненный опыт, а его поэтическое претворение». Как в шедевре М.Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу;/ Сквозь туман кремнистый путь блестит;/ Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу», где «дорога» становится «кремнистым путём», так и в поэтическом мире Раисы Котовской «железная дорога» становится «железным путём», уже не только в бытовом и хозяйственном значении, но жизненным путём человека и народа.

Так сложилось, что после окончания Литературного института в 1982 году, мы с ней, по сути, не виделись. Но у нас была многолетняя и постоянная переписка, ещё та, бумажная, без интернета. В течение шести лет учёбы – это был обмен мнениями, что надо прочитать, что нам со временем открывалось. Но потом, в течение  всей её жизни – переписка, которая была необходима и мне, и ей. И она всё-таки не прервалась, несмотря на катастрофические перемены, происшедшие в стране, в обществе и в наших судьбах.

За все последующие годы увиделись мы с ней только два раза. В 1979 году на Всесоюзном совещании молодых писателей в Москве, и – когда в издательстве «Современник» в  1989 году выходила её книга «Переменная облачность»,  и когда приехать в Москву для неё было уже невероятной сложностью из-за финансовых возможностей. Но она всё-таки приехала.

Издательство «Современник» находилось на Хорошевском шоссе, неподалеку от редакции центральной военной газеты «Красная звезда», в отделе литературы и искусств которой я тогда работал.  Она забежала ко мне в редакцию буквально на несколько минут: ей надо было куда-то звонить, с кем-то о чём-то договариваться. И я понимал её состояние. Ведь такое событие было в её жизни – выход новой книги в столице. Ничего не было тогда важнее этого и для неё, и для меня.

В 2026 году на Рождество Христово Раисе Котовской исполнилось бы 75 лет. И уже около двадцати лет я не получаю от неё писем, которые всегда ждал и которые каждый раз становились для меня неким творческим событием. Пытаясь определить её место в русской поэзии ХХ века, думал обращаться только к её стихам, но получается нечто, вроде «Выбранных мест из переписки с друзьями»… За многие годы из этих писем сложилась целая повесть её творчества и человеческой судьбы. Повесть печальная и даже трагическая, которую она предвидела:

Вот так вышло: составилась повесть

Из того, что с годами ушло,

Что горело, терзало, кололось,

Синим льдом и огнём обожгло.

Но оказалось, что ничего никуда не ушло. Всё, что горело, обжигало и кололось, то, чем она терзалась, несмотря на прошедшие годы, предстало теперь в ещё более обострённом виде и даже злободневности.

Эта её кочевая железнодорожная жизнь в поездах сказалась на всём её образе жизни. Вышла действительно кочующая судьба. Нет, не скитальческая, а именно кочующая,  по Пушкинскому определению. Пока мы учились, она жила в городе Лермонтове, откуда вернулась в Минеральные Воды. А потом переехала в Ставрополь. Только в Ставрополе она сменила пять, а может быть и больше, адресов: проспект Юности, ул. Васильева, проспект К. Маркса, ул. Фроленко, ул. Ворошилова. Кроме того, жила в селе Константиновском, где её мужу Николаю Петровичу Ляшенко, тоже писателю, прозаику, отошёл по наследству дом. И наконец – снова Минеральные Воды, где она сменила тоже несколько адресов. За каждой такой сменой места жительства стояли переживания и даже трагедии её жизни, о которых я узнавал в письмах лишь намёками. И, конечно же, – в стихах.

Петр ТКАЧЕНКО

(Продолжение следует)

Литературно-критическая повесть

 

Автор: Петр Ткаченко

 «Я искала родину на родине…»

Чистая сила Раисы Котовской

Стихи мои,

Спокойно расскажите

Про жизнь мою…

Сергей Есенин

«Память детства и родины милой…»

Поэтов всегда, во все времена, не бывает много по самой редкой, ничем не заменимой природе их дарования. Пишущих стихи много, но истинных поэтов мало. Так уж изначально устроен мир человеческий, «Ибо много званных, а мало избранных» (Евангелие от Матфея, 20;16). Ведь поэт не только собственно пишет стихи, но через слово добирается до всего существа человеческого, до духовной природы человека, ибо слово есть продолжение и выражение нашей души. Поэт придаёт высший смысл человеческой жизни, утрачиваемый на перепутьях времён под влиянием внешних обстоятельств. Во всяком случае, напоминает о нём, так как воспринимает жизнь в её непрерывном течении, изначально и до сего дня; каждое мгновение нашего бытия представляет частью вечности: «Когда потеряют значенье слова и предметы/ На Землю для их обновленья приходят поэты» (Новелла Матвеева).

Составители поэтических антологий, предпринимая титанический труд, стремятся обыкновенно охватить всё, написанное в стихах, отобрать из него, на их взгляд, самое лучшее. И такие антологии, безусловно, необходимы для ознакомления читателей с текущей литературой. Но вместе с тем они и дезориентируют читателей в понимании природы поэзии, так как «далеко не все стихи принадлежат поэзии в собственном, истинном значении слова» (Вадим Кожинов). Неслучайно их антологии столь отличаются друг от друга в зависимости от приверженности составителей тому или иному «направлению» в литературе, а, по сути, – от их идеологических, а то и политических воззрений, чем поэзия не поверяется.

Напомню, что в своё время выдающийся литературный критик, историк и мыслитель Вадим Кожинов, представляя поэтов своего времени, включил в составленную им книгу «Страницы современной лирики» (М., «Детская литература», 1976, 1983 гг.) всего двенадцать имён. И все, как подтвердилось временем, оказались истинными поэтами. Это лишь подтверждает тот несомненный факт, что не всё написанное стихами является поэзией, что при всеобщей грамотности людей давно уже стало обыкновением. Так происходит и потому, что поэзия ничем недоказуема кроме её самой, иначе в ней отпала бы всякая необходимость. Конечно, творения истинного поэта – плод его разума, но прежде всего – его души. А поди определи душу, если она невидимая и проявляется лишь тогда, когда находит отклик в других человеческих душах…

А потому, пожалуй, большинству людей не вполне понятно то, что именно делает истинный поэт, чем он занят, почему он избирает именно такой образ жизни. Зачем он говорит неестественной рифмованной речью, что хочет тем самым сообщить людям, почему он бесстрашно и почти неизбежно «на эшафоте чёрном слагает голову свою» (А. Блок). Но именно поэтому – «Поэт – единственная новость, которая всегда нова» (Б. Пастернак).

На нашем курсе Литературного института имени А.М. Горького, его заочном отделенияи1976 года набора, среди студентов-поэтов немало было поистине талантливых, способных и интересных людей, из которых потом вышли старательные литературные работники и добросовестные литераторы, редакторы и журналисты. Но таких, о которых говорят, что им дано нечто от Бога, было всего лишь двое. Это Раиса Котовская из Ставрополья, из Минеральных Вод (1951-2007) и Геннадий Островский (1950-2002) из Белгорода. И это обнаружилось уже с самого начала нашего обучения в Литинституте.

И даже если на всём курсе оказалось всего лишь два истинных поэта, имело смысл и было оправданным содержать этот курс. Ведь это только наивные и непроницательные люди по-обывательски полагают, что в Литературном институте учат писать, что там учат «на писателей». Никто там, конечно, писать не учил, особенно в ту, лучшую пору Литинститута, в которую нам довелось в нём учиться. Там мы, что называется, разинув рты, слушали лучших преподавателей Москвы – филологов, историков, учёных. И каждая сессия становилась для нас, заочников, радостным событием, но вместе с тем и мучительным испытанием, так как наши прежние наивные представления летели кувырком, ибо мы осознавали всё своё ничтожество пред ними – руководителями творческих семинаров, известными писателями, которые учили нас не писать, а быть людьми. А ещё мы там безжалостно обжигали друг друга смутными надеждами и тем, что каждому мало-помалу открывалось в этой жизни.

Итак, с Раисой Николаевной Котовской мы познакомились в самом начале её серьёзного поэтического развития, в Литературном институте. На неё нельзя было не обратить внимания. К этому располагал сам её облик: спокойная, рассудительная, внимательная и проницательная, умеющая слушать людей, сочувствовать и сопереживать с ними. И вместе с тем – прямая и искренняя, чуткая к любой несправедливости по отношению к себе и другим. И такой она оставалась всегда. И многие годы спустя. И меня поражало это несоответствие такого её привлекательного облика и той беспокойной и даже трагической судьбы, выпавшей на её долю. А тогда, глядя на неё, общаясь с ней, мне думалось: вот человек, у которого, наверное, в жизни всё благополучно, всё в порядке, без нашей обременённости всевозможными хлопотами, без суеты и «мышьей беготни». И, конечно, для такого восприятия её облика давали право, прежде всего, её стихи, какие к тому времени у неё были. И поскольку я был на семинаре литературной критики, то с поэтами знакомился в основном на дружеских встречах в нашем легендарном общежитии Литинститута на улице Добролюбова.  Слушая её стихи, я думал о том, каким точным словом можно было определить её облик и её характер. И пришёл к выводу, что это, конечно же, великодушие, такое редкое в среде молодых поэтов, зачастую запальчивых, ни в чём не сомневающихся и самонадеянных. А потом был удивлён и обрадован тем, что в предисловии к её первой московской книжке «Станция формирования» (М., «Современник», 1981 г.) поэт Алексей Смольников, наш старший товарищ, отметил именно это свойство её творчества и её личности. Не без скрытой полемики с тем, что тогда тотально господствовала площадная, эстрадная, декларативная поэзия, как потом оказалось, не оставившая следа ни на площадях, ни в душах: «Она собеседник, а не оратор. Может быть, поэтому говорит она так, как говорят с близкими людьми – делятся радостью или огорчениями, ищут сочувствия или участия. И в этом, наверное, заключается та особинка её человеческого склада и привлекательность поэтического дарования… В разряд же поэзии её стихи попадают по той счастливой причине, что видит она всё с поэтических высот Прекрасного и Великодушного».

А стихи её уже в то время были естественными, гармоничными и совершенными. Она, действительно, вроде бы, рассказывала о своей жизни, о детстве, о семье – с трепетом писала о маме и об отце, о своём южном крае Ставрополье, о России. Без каких либо формальных эффектов, молодым поэтам, зачастую, свойственным. И свою первую небольшую книжку, вышедшую в кассете молодых авторов «Поэтическая радуга Ставрополья» так и назвала «Отцовский дом» (Ставропольское книжное издательство, 1979 г.), когда ей не было ещё и тридцати. И было удивительным узнать, что эти стихи были написаны ею уже давно, лет десять назад, которые она неизменно включала потом в свои последующие книги:

Встану утром,

Оденусь, умоюсь.

В сад окошко своё растворю.

И, высокую, в тучах по пояс

В низком небе увижу зарю.

 

Нынче будет моё воскресенье,

Здесь, когда я девчонкой была,

Под ветвистою вишней весенней

Щебетливая птаха жила.

 

Я тогда второпях уезжала,

Покидая родное жильё,

И за мной до вокзала бежала

Надоевшая песня её…

 

Сколько лет пронеслось,

как мгновенье:

Я летела, не помня уже,

Что за свет притупил моё зренье,

Что за шум застоялся в душе?

Её стихи, казалось, и вовсе незатейливые, вместе с тем многое говорили о её душе, как в этом раннем, даже юношеском стихотворении о маме Анне Архиповне. И не такие они были уж только «изобразительные». Мама выстилает тропку дочке не только ведь золой, но и всей своей прожитой жизнью:

Мама до света вставала,

Выбегала за порог

И золою посыпала

Скользкий утренний ледок.

Шла с ведёрком по метели

С бугорка на бугорок…

Что ты, мама, в самом деле?

Ведь до школы путь далёк!

Ты б до самой школы, сжалясь,

Тропку выстлала золой,

Если б люди не смеялись

Над тобой и надо мной!..

Далеко, как будто с вышки,

Вижу: в белой полумгле

Мама в стареньком пальтишке

На заснеженной земле.

Уже тогда было ясно, что Раиса Котовская работает в лучших традициях русской поэзии, её лиризма:

Тишина. Даже слышно, как свет

От земли белоснежной       струится.

Даже слышно, как падает снег:

Покружит, покружит и ложится.

 

Хорошо-то как, Господи… Грусть

В снегопаде неспешном и вольном,

Или радость – не знаю, боюсь:

Мне от них одинаково больно.

 

Как легко в эти дни я тружусь!

Не хожу, а летаю как будто,

Покружу, покружу и ложусь.

И опять начинается утро.

Со временем со страниц её книг задышал такой родной, дорогой, щемящий мир, которого, казалось, уже давно нет на свете:

Степь. знакомые сердцу могилы.

Вся ещё золотая стерня...

Память детства и родины милой.

Незаметно обнимет меня.

Родилась Раиса Котовская в сочельник, под Рождество, 6 января 1951 года в Молдавии, в г. Бельцы. Но в 1952 году отца, как железнодорожника, перевели на работу в г. Минеральные Воды. Этот город и стал для неё родным, малой родиной.

Поражает раннее пробуждение в ней поэтического дарования, что, впрочем, естественно и характерно для истинных поэтов. Но несомненно то, что первой заметила её талант старшая шестнадцатилетняя сестра Надежда, сама увлекавшаяся стихами. Но когда она с удивлением увидела какие совершенные стихи пишет Рая, ещё ребёнок, она «повела сестру в литературное объединение «Современник». Пока с гордостью уже состоявшимся литератором читала стихи сестры, за дверью, чуть дыша, стояла робкая Рая» («Скромная муза» Иона Гульбандова, газета «Минеральные воды», 28 января 2026 г.) Надежда Николаевна и теперь читает наизусть многие стихи своей младшей сестры.

Первое своё стихотворение «Ночная фиалка» она опубликовала в двенадцать лет в городской газете Минеральных Вод. Когда я узнал об этом, меня удивил не только её ранний дебют, но и название стихотворения – «Ночная фиалка». Ведь с таким названием есть стихотворение у Александра Блока 1905-1906 годов, исполненное причудливых символов. Где-то на болоте, вдали от шума городского, как символ постоянства и неизменности бытия зацветает ночная фиалка:

И сижу на болоте.

Над болотом цветёт,

Не старея, не зная измены,

Мой лиловый цветок,

Что зову я Ночною Фиалкой.

У великого поэта – какая-то иная, лиловая, северная фиалка, а не наша южная, бледно-голубая, с мелкими цветочками, которая к вечеру источала удивительный запах, «сладкий дурман». Но само совпадение названий стихотворений с образом фиалки, источающей запах лишь к ночи, удивителен. А теперь видится, что этой «Ночной фиалкой» она как бы напророчила свою творческую судьбу – расцветать к ночи, когда другие цветы спят… Расцветать и в неблагоприятных условиях, несмотря ни на что…

Старшая сестра её, Любовь Николаевна писала мне потом, уже позднее, с каким удивлением она открыла в своей младшей сестре поэта: «Помню, ей было 12, а я первый курс окончила и приехала домой на каникулы. Принесли свежую газету, открываю, а там стихи и подпись: Раиса Котовская. Я обалдела. Стихотворение называлось «Сказки»: «У них были бабкины сказки/ У них были теплые печи./ У них были мамины ласки./ У них были папкины плечи./ Но дети, чуть-чуть подрастая, стояли пред бурями насмерть,/ Чтоб старые сказки ломая,/ Рождалися новые сказки». Для меня это было запредельно. Её литературный путь отсчитывается от другого стихотворения «Ночная фиалка». Я ходила в краевую библиотеку и мне там дали такую справку (оформляла ей пенсию, которую она получала всего лишь один год). После этого моего открытия она показала мне свою заветную тетрадку и сказала, что ходит в литературное объединение «Современник». И меня повела туда, в самый крупный центральный книжный магазин, где они заседали. Потом она стала ездить в Пятигорск, подобное литобъединение было там при газете «Кавказская здравница». И всё это была её жизнь…».

Как, в простой рабочей многодетной семье, не имеющей никакого отношения к литературе, появился такой талант, с детства уверовавший в своё призвание, неведомо. Поистине дух дышит, где хочет.

Она рано, с юности вошла в литературную жизнь края. В шестнадцать лет в коллективном сборнике «Первое свидание» публикуются её восемнадцать стихотворений. Потом – в таком же коллективном сборнике «Молодость». В альманахе «Ставрополье» (№1, 1976 г.), в альманахе «Истоки» (1977 г.).

После восьмого класса она оставила школу и пошла работать на стройку. Была и чертёжницей, и сапожницей, и проводницей в поездах. Тут же поступила в вечернюю школу рабочей молодёжи, после окончания которой, в 1969 году поступила на заочное отделение филологического факультета Ставропольского государственного педагогического института, в котором проучилась до 1974 года. Почему столь рано, в пятнадцать лет начала работать, было в общем-то понятно. Большая семья, жили скромно, если не сказать больше – бедно. Об этом есть и в её стихах:

Сестёр полуголодная орава

Затеет о нарядах зряшный спор –

И мама тихо вымолвит, бывало:

«Мы строимся – какой тут разговор?»

 

Мы строились.

Родителям по силе

Мы помогали в ревностном пылу.

Саман месили и кирпич носили,

А поздно ночью спали на полу.

Мне снился дом высокий и красивый.

И я не знала, что не мне одной,

Недоедая, строилась Россия,

Израненная страшною войной.

Пожалуй, у каждого поэта есть стихи о детстве, как прекрасной и невозвратной поре жизни. У Раисы Котовской это не просто воспоминания. Это  её «память детства и родины милой» – не уходящая драгоценность, не оставлявшая её всю жизнь.

А в Минеральных Водах что ни год –

Зов поездов и запах гари свежей.

Открыт аэропорт, снуёт народ

Всё больше мимолётный, мимоезжий.

 

А мне не по себе среди него

С моей ревнивой преданностью этим

Домам, полузасыпанным листвой,

И старикам на лавочках, и детям…

Я здесь себе построила жильё.

Сюда я с полдороги возвращалась.

Здесь детство неразумное моё

Когда-то, как ребёнок, затерялось.

Детство осталось для неё такой духовной величиной, которой она поверяла как прожитую жизнь, так и предстоящую. Видимо, в этом в ней проявлялась извечная библейская истина: «Будьте как дети». Особенно тогда, когда в нашей жизни начали происходить явно неблагоприятные перемены, «большие перемены», о которых другой поэт сказал, вернее пропел: «Я это никогда не полюблю». Она обладала редким, поразительным умением нести в себе всю свою жизнь целиком, а не только в её текущем, настоящем моменте. Есть у неё удивительное стихотворение о старшей сестре Любе, написанное в тот период, когда всё в нашей жизни начало «шататься», как бы стихотворение – предупреждение:

Дни парадов и маршей победных

Отгремели.

Послышались вдруг

Голоса о богатых и бедных –

Пораженья тоскующий звук…

В этом мире, где спаяны грубо

Плоский труд и бетонный уют,

Где дымятся удушливо трубы

И враждует издёрганный люд,

Если я пошатнусь, говори мне

Лишь о детстве –

о том далеке,

Где сбегали весенние ливни

По тропинкам, ведущим к реке.

И она принимала лениво

Их в своё голубое литьё…

Сколько плавало зорь по разливам,

Никло ив

по извивам её!

И шаталась дощатая кладка,

Увлечённая нашей игрой,

Над рекою, куда мы украдкой

Убегали со старшей сестрой,

Убегали без спросу, как ливни,

И кричали нам вслед со двора!..

 – Если я пошатнусь, говори мне,

Говори мне о детстве, сестра!

И тогда уж я вся без остатка

Снам доверюсь,надежду тая:

– Это просто шатается кладка,

Но не мы –

но не ты, но не я.

Но всё потом произошло иначе, не так, как  было в стихах. Видимо, не случайно у неё вырвалась однажды строчка: «Всё – в стихах, что в жизни не исполнилось». Зашаталась не только дощатая кладка детства, но и весь уклад жизни, стяжаемый такими большими трудами, страданиями и жертвами… Впрочем, в реальной жизни так нередко и бывает:

Вот мы с сёстрами вместе росли,

Из гнезда одного вылетали,

А посмотришь в былое – вдали

Видим, каждая, разные дали.

Эти приметы «шатания» мы замечали уже в Литинституте, постигая тайны и хитрости литературной жизни, так называемого литературного процесса. Дело в том, что дипломные работы мы защищали в разное время и на защитах их  друг  у друга не присутствовали. Да и не было такой возможности. Но о своей защите диплома она написала потом мне: «У меня были оппоненты: Карабутенко, Костров, Кедров. Кедров написал на меня разгромную рецензию. «Заигралась в простоту», а по поводу «Синего берета»  написал, что у меня «нездоровый интерес к головным уборам». Котовская – пишет, – пример того, как одарённый человек, стремясь во что бы то ни стало сохранить свою самобытность, не принимает участия в литературном процессе и в результате теряет всякую способность самовыражения. И так далее. Однако, защитилась, хотя не защищалась. Тем более, что Кедров не пришёл на защиту. Костров и Карабутенко хвалили». (23 ноября 1981 г.). Тот самый Константин Кедров, который молодым в самом начале нашего обучения, читал нам курс «Поэтического народного творчества». И читал увлечённо и даже талантливо. А через шесть лет самобытность в талантливом поэте уже считал недостатком и чуть ли не крамолой и препятствием к самовыражению. Словно поэт призван самовыражаться помимо стихов, лишь в каких-то прениях. Так стремительно, на глазах менялись люди.  Подспудно надвигалась драма народа и страны, которую точно определил Юрий Кузнецов: «К перемене погоды заныла рука, а душа – к перемене народа». Впрочем, этот эпизод был такой малостью в сравнении с тем, что стало происходить в литературе и с литературой потом. И чуткое сердце поэта Раисы Котовской улавливало предстоящие испытания и потрясения:

Просторы – какие просторы –

Возникнут за каждым углом…

Я всё здесь изъездила в скором

И всё исходила пешком.

Отчизна! Ты в платье весеннем,

А сердце… А сердце болит:

Какие ещё потрясенья

Тебе пережить предстоит?

Петр ТКАЧЕНКО

«Неведомый сын удивительных вольных племён…» Часть V

 

Автор: Петр Ткаченко

 

Не порвать мне мучительной связи

С долгой осенью нашей земли…

Николай Рубцов

Окончание. Часть V

Начало Часть I  Часть II Часть III Часть IV 

 

С темой родины Николай Рубцов становится большим поэтом. Но не тема сама по себе делает его таковым, а та искренность, эмоциональность и тревога, с которыми он переживает судьбу России. Ну и, конечно, образная глубина осмысления её состояния и её положения в мире. Причём, в таких, казалось бы, простых картинах её бытия.

Попутно отмечу, что даже рубцовский «образ прекрасного мира» восходит к Блоку, являясь прямо-таки текстуальной перекличкой:

                                         Сотри случайные черты –

                                         И ты увидишь: мир прекрасен.

 С таким первородным образом России, выходящим из всей её предшествующей судьбы, проникнутым православным пониманием мира Николай Рубцов, конечно же, встречал сопротивление и редакторов, и непонимание идеологически ангажированной части читателей, представлявших Россию по-другому, для которых она начиналась с начала миновавшего революционного века, а всё, что этому предшествовало – представлялось «консерватизмом» и «патриархальностью», якобы только мешающими продвижению её по пути прогресса… А тут было совершенно иное понимание Родины шокировавшее, отвыкших от истинной поэзии читателей:

                             Здесь каждый славен –

                                                                    мёртвый и живой!

                             И оттого, в любви своей не каясь,

                             Душа, как лист, звенит, перекликаясь,

                             Со всей звенящей солнечной листвой,

                             Перекликаясь с теми, кто прошёл,

                             Перекликаясь с теми, кто проходит…

                             Здесь русский дух в веках произошёл

                             И ничего на ней не происходит.

Конечно же, и здесь происходит всё то, что происходит в мире вообще. Поэт же всего лишь говорил о том, что главным, так сказать, событием тут было то, что «здесь русский дух в веках произошёл»… И более значимого, чем это, события быть не может… В связи с этим мне представляются надуманными и даже ложными рассуждения о вере поэта и его якобы безрелигиозности. «Он не отличался особой религиозностью»,  – писал Н. Коняев. Думается, что такое утверждение всецело строится на стереотипном представлении, когда за веру принимается  внешняя набожность или декларативная, проповедническая позиция, но  не сам православный образ мыслей, растворенный в миропонимании поэта. Об этом писал сам Николай Рубцов в письме к Глебу Горбовскому: «Почти исчезли здесь классические русские люди, смотреть на которых и слушать которых одна радость и успокоение. Особенно раздражает меня самое грустное на свете – сочетание старинного невежества с современной безбожностью, давно уже распространившиеся здесь». Но несмотря на это, поэт постоянно сравнивает  Русь, Россию с храмом, с собором и даже называет её  божеством: «О сельские виды! О, дивное счастье родиться В лугах словно ангел, под куполом синих небес». В другом стихотворении: «Под куполом светлых небес», «Отчизна и воля –  останься, моё божество!» Но при этом поэт не впадает в ортодоксальность, решительно расходясь как со своими современниками, большей частью если и не атеистически настроенными, то равнодушными к своей      природной вере, так и с нынешними их последователями, вдруг ставших набожными, порой до неприличия:

                                         И я молюсь – о, русская земля! –

                                         Не на твои забытые иконы,

                                         Молюсь на лик священного Кремля

                                         И на его таинственные звоны.

 И что примечательно, сравнивая Россию с храмом, причём с храмом разрушенным, Николай Рубцов во многих стихотворениях представляет её спящей, окутанной сном:

 

                                       Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны.

                                   …И тайные сны неподвижных больших деревень.

                                   …Лежат развалины собора,

                                       Как будто спит былая Русь.

                                   …Как сон столетний божий храм.

                                   …И сон окутал родину мою.

                                   …Купол церковной обители

                                       Яркой травою зарос.

 

Почему поэт обращался к образу сна? Конечно же, тем самым, в образной, не декларативной форме он говорил о степени духовной разрушенности России… Ведь известно представление, сближающее сон и смерть. А. Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу», писал,  что смерть и сон «в мифологии различных народов являются между собой близкими, родственными. Гомер называет Смерть и Сон близнецами, а  Гесиод – чадами Ночи… На такую древнейшую связь понятий смерти и сна указывают и наши предания. Народная пословица утверждает их братство: «сон смерти брат». (Издательство «Индрик», т. 3. М., 1994 г.). В языке нашем до сих пор метафоричное обозначение смерти сохраняется как «вечный сон»… В согласии с этим древним представлением и  в стихах Николая Рубцова Россия не просто спящая, но пребывающая в духовной разрушенности…

 Редакторы из такой глубочайшей образности, не могли вывести какой-то прямой декларативной «крамолы», чтобы предъявить её автору, но чуяли, что тут что-то не то, а потому и стремились убрать такие стихи из книг. Примечательна в этом плане работа Николая Рубцова над стихотворением «По вечерам». («С моста идёт дорога в  гору…»).  В сохранившемся письме в Северо-Западное книжное издательство он буквально умоляет в ответ на уступки, оставить это стихотворение в книжке. Но – тщетно. Тогда он пытается спасти это стихотворение. Дописывает к нему последнюю строфу, из которой и берётся название «По вечерам»:

                                          Всё так же весело и властно

                                          Здесь парни ладят стремена,

                                          По вечерам тепло и ясно,

                                          Как в те, былые времена…

И по теме, и по настроению  абсолютно ясно, что строфа эта дописана во имя спасения стихотворения. В самом деле, развалины собора, как образ спящей былой Руси, и стремена – ну никак не согласуются… Но даже и в таком виде стихотворение не вошло и в «Звезду полей» и вообще не было опубликовано в прижизненных книгах поэта, хотя он и предпринимал меры для его публикации. Во всяком случае, 15 августа 1964 года в «доработанном» виде он высылает это стихотворение  руководителю творческого семинара в Литинституте Н.Н. Сидоренко, который должен был со своим словом о поэте передать стихи в журнал «Огонёк». Но и там оно не было опубликовано… Никак не вписывался Николай Рубцов в существующую идеологическую и литературную ситуацию, отстаивая право русской поэзии на свое существование. И главное – с честной и пронзительной темой России в то время, когда само слово русский всё ещё выставлялось лукаво шовинизмом… Мешал он как официальным идеологам, так и «эстрадным поэтам»  – трубадурам этой идеологии, которые теперь, благополучно дожив до старости, и впав в графоманство, что тоже является закономерностью, задним числом цинично выставляют себя «гонимыми»…

Здесь надо сказать об одной особенности работы Николая Рубцова. Несмотря на ревностное отношение к своим стихам и принципиальность, он между тем не был эдаким поэтом-отшельником, но абсолютно понимал идеологическую ситуацию в обществе, адекватно на неё реагировал, входя в положение редакторов. Трогательно читать его письма к редакторам, в которых он, понимая, что какие-то строки могут не пройти, даёт их варианты: мол, если эта строчка не пройдёт, поставьте эту, но, ни в коем разе не позволяя никому править свои стихи.

Нельзя не задаться вопросом и о том, – почему довольно многие стихотворения поэта всё ещё продолжают публиковаться не в авторской редакции? Дело в том, что измененные редакторами строки и даже стихотворения, а  так же те изменения, на которые поэт пошёл в качестве уступок, были опубликованы только в книге «Звезда полей».  По заведённому же тогда этикету поэт, по сути,  не мог повторить стихи в последующих книгах. Последней же прижизненной книгой поэта был сборник стихотворений «Сосен шум». Таким образом, в искажённом виде стихи остались в «Звезде полей», откуда и перепечатываются в последующих изданиях. Редакторы и составители берут теперь стихи из «Звезды полей», полагая, что они и есть канонические…

Но как же быть теперь со стихотворением «По вечерам»? По всей вероятности, его надо публиковать в том виде, в каком его готовил для «Звезды полей» сам поэт, каким оно сохранилось в рукописях А. Чечётина и Н. Шантаренкова, то есть, без последней «пристёгнутой» строфы и без отвлекающего внимание названия «По вечерам». Ведь это действительно одно из самых глубоких стихотворений в русской лирике двадцатого века:

                                                                

                                                   С моста идёт дорога в гору.

                                                   А на горе – какая грусть! –

                                                  Лежат развалины собора,

                                                  Как будто спит былая Русь.

 

                                                  Былая Русь! Не в те ли годы

                                                  Наш день, как будто у груди,

                                                  Был вскормлен образом свободы,

                                                  Всегда мелькавшим впереди?

 

                                                  Какая жизнь отликовала,

                                                  Отгоревала, отошла! –

                                                  И всё ж я слышу с перевала,

                                                  Как веет здесь, чем Русь жила…

 

Образ «спящей России» в русской поэзии вовсе не нов. Но только Николай Рубцов, сравнив Родину с разрушенным храмом, с такой пронзительностью и точностью выразил ее духовное состояние. Это ведь совсем не то, что у А. Блока:

                                                Ты и во сне необычайна,

                                                Твоей одежды не коснусь.

                                                Дремлю, а за дремотой тайна

                                                И в тайне ты почиешь, Русь!

 

Рубцов же писал тогда, когда священных одежд Руси-России «коснулись», да так, что от неё остались развалины… И прежде всего, были разрушены её духовные основы. В этом смысле Николай Рубцов, безусловно, стоит особняком в русской поэзии двадцатого века с трагической темой  России, никем из его современников  оказавшейся не постигнутой с такой глубиной.

Но об этом образе «спящей России» стоит говорить и потому, что в русской общественной мысли он имел двоякий, и прямо противоположный смысл, выходящий в конечном итоге из расколотости русского самосознания. С одной стороны, –  тютчевское понимание, к примеру, в стихотворении «Ужасный сон отяготел над нами…»:

 

                                           И целый мир, как опьянённый ложью,

                                           Все виды зла, все ухищренья зла!..

                                           Нет, никогда так дерзко правду божью

                                          Людская кривда к бою не звала!..

 

                                          И этот клич сочувствия слепого,

                                          Всемирный клич к неистовой борьбе,

                                          Разврат умов и искаженье слова –

                                          Всё поднялось,  и всё грозит тебе.

 

В этом стихотворении гений Тютчева прозревает то, что всякое быстрое, кратчайшее разрешение житейских вопросов, тем более путём революционным, то есть варварским, в принципе ложно, не приводящее к декларируемым результатам. Это – «кривда», зовущая к бою, развращающая умы и искажающая слово, то есть саму душу человеческую.

Но было ведь и другое представление, более упрощённое, воинствующее и в конечном итоге, к сожалению, одержавшее верх. Это представление революционных демократов о том, что «спящую» Россию надо «будить», звать к топору, так как она, по их разумению, всегда или «больная» или «спящая», в смысле косная, не поспевающая за всемирным прогрессом. Причем, всякая Россия – и самодержавная, и советская, и демократическая. И «будили» ведь до тех пор, пока от народной и государственной жизни не осталось камня на камне… Причём, «будили» не как-нибудь, а с помощью «колокола», что само  по себе кощунственно и цинично, ибо колокол  созывает  людей на молитву, а не на резню… Примечательна оценка деятельности из дня сегодняшнего того же А. Герцена, издававшего «Колокол», позже раскаивавшегося, то есть признавшего ложность избранного им пути: «Нравственно ли, устроившись в Европе, бороться со злом крепостничества на деньги, получаемые  от продажи русских крепостных душ? Не честнее ли было бы борцу с рабством для начала отпустить своих рабов на волю? С учётом всех бюрократических проволочек, это было не сложнее, чем эмигрировать, перевести капиталы в надёжные банки и организовать свободное издательство». (Людмила Сараскина, «Литературная газета», № 15, 2005 г.). Всякая же попытка оправдать такую революционную деятельность заботой о народе и его свободе, является в принципе ложной, так как она имеет не социальную только или организаторскую природу, но духовно-психологическую,  и в определенной мере даже медицинскую. Да и потом, и это главное – она никогда не приводила к декларируемым результатам… Первопричина её – в самоутверждении личности, других форм для своего проявления не находящей, а вовсе не в чаяниях народа… В народном самосознании и в русской поэзии живёт другое представление: будить колокола души, то есть бороться за живую  человеческую душу, выдерживая брань духовную. Как, к примеру, в стихах А. Блока:

                                     Иль может лучше: не прощая,

                                     Будить мои колокола,

                                     Чтобы распутица ночная

                                     От родины не увела.

Это напоминание о «спящей» России совершенно необходимо и для того, чтобы оттенить смысл вроде бы подобного образа в стихах Николая Рубцова, для того, чтобы представить положение поэта, в конце концов, завершившееся трагедией. Ведь он жил и творил в эпоху торжества «революционных ценностей», а вовсе не народных, отстаивая народное миропонимание тогда, когда оно, во многой мере, всё ещё оставалось «крамольным». Его просто жестоко вытесняла из жизни эта денационализированная, антихудожественная, агрессивная среда, захватившая, к сожалению, и литературу. В этом состояла главная причина его трагедии и такой ранней гибели.

10 июля 1964 года, то есть за три года до выхода книги «Звезда полей», он пишет из села Никольского своему руководителю творческого семинара Н.Н. Сидоренко: «Вообще зачем это сидят там, в институте, некоторые «главные» люди, которые совершенно не любят поэзию, а, значит, не понимают и не любят поэтов. С ними как-то даже странно говорить о стихах (это в Литературном институте!) Они всё время  говорили со мной, например, только о том, почему я выпил, почему меня вывели откуда-то, почему и т.п., как будто это главное в моей жизни. Они ничего не понимают, а я всё объяснял, объяснял, объяснял…».

Помимо внешних, житейских обстоятельств были ведь ещё и муки душевные, выходящие из самой природы поэтического творчества, неизбежные и неустранимые, то, что поэт сам определил более чем ясно, как «адский дух»:

                                             Нет, не найдёт успокоенья

                                             Во мне живущий адский дух!  

И в стихотворении с символическим названием «Расплата»:

                                             И опять по дороге лесной

                                             Там, где свадьбы, бывало, летели,

                                             Неприкаянный, мрачный, ночной,

                                             Я тревожно уйду по метели…

Расплата за талант, за то, что несмотря ни на что, не изменил своему призванию, бережно неся свой крест. Примечательно, что в этой характеристике поэтического творчества Николай Рубцов ближе не есенинскому – «Дух бродячий, ты всё реже – реже Расшевеливаешь пламень уст», но блоковскому пониманию, скажем, из стихотворения «К Музе» прямо-таки с текстуальными перекличками:

 

                                            Зла, добра ли? – Ты вся – не отсюда.

                                            Мудрено про тебя говорят:

                                            Для иных ты – и Муза, и чудо.

                                            Для меня ты – мученье и ад.

Более подробно А. Блок объяснял это в статье «Следует ли авторам отвечать критике?»: «Писать, значит пребывать в особом мире, значит поститься и трудиться. Писать трудно и должно быть трудно. Создание художественного произведения есть совершенно особый вид труда, и если он затрачен в меру силы художника, он даёт художнику и совершенно особое  удовлетворение, сам по себе, независимо от всего».

Это общее свойство истинно поэтического творчества, выходящее из глубины понимания поэтом вещей этого мира, и ничем не оправдано выискивание в нём примет «декаданса»:

     У Блока:

                                             Я – тоже здесь с своей судьбой

                                             Над лирой, гневной, как секира,

                                             Такой приниженный и злой

                                             Торгуюсь на базарах мира.

     В другом стихотворении:

                                           А я склонён над грудой книжной,

                                           Сухой и сгорбленный старик…

 

     У Рубцова:

                                             Сижу среди своих стихов,

                                             Бумаг и хлама…

 

Но этот «адский дух», бремя таланта, помноженные на постоянное житейское неустройство, подрывавшее здоровье, оказались для Николая Рубцова непомерными… Примечательно наблюдение Василия Оботурова, хорошо знавшего поэта: «Осенью 1967 года вышла  «Звезда полей» Николая Рубцова.  Выслушал он немало похвал, но оставался к ним равнодушен. Высказывались о книге или нет – он знал, что её читали, чувствовал истинное отношение к его стихам по интонации, по тому, как к нему обращались… Видимо, перегорел человек ожиданием: ведь столько вошло в эту книгу из давних стихотворений, цену  которым он представлял уже тогда и от которых теперь далеко-далеко ушёл… Приём в Союз писателей Николай Рубцов тоже прошёл как должное, без особых восторгов. И к Литинституту уже охладел в то время, заканчивая его только по необходимости».

Естественно, что основной исток трагедии поэта таился в нём самом, помимо, так сказать, внешних социальных обстоятельств.. И всё же нельзя не удивиться тому поразительному факту, что наиболее чуткие люди, во всяком случае, в писательской среде, осознавали, что всё идёт к трагедии, к гибели поэта. Виктор Коротаев, к примеру, при жизни поэта написал даже строчки, которых потом  сам испугался:

                                           Потеряем скоро человека,

                                           В этот мир забредшего шутя,

                                          У законодательного века

                                           Вечно незаконное дитя…

А Нинель Старичкова послала поэту новогоднюю открытку со словами: «Береги свою голову». Могла ли так называемая писательская общественность уберечь поэта? Может быть, и нет. Но она могла сделать то, что обязана была сделать, что, возможно, и изменило бы ситуацию, стремительно идущую к трагической развязке. Она могла оградить поэта от явного сатанизма. Но в том-то и дело, что это были писатели, воспитанные и выросшие в определенной духовно-мировоззренческой среде, для которых сатанизм, как вполне реальная опасность не воспринимался. Более того, вологодские писатели  вполне серьёзно собираются на обсуждение сатанинских стихов  будущей убийцы поэта. Допускаю, что, собираясь, они не знали, что именно будут обсуждать. Но ведь узнали:

                                       …Когда-нибудь в пылу азарта

                                           Взовьюсь я ведьмой из трубы

                                           И перепутаю все карты

                                           Твоей блистательной судьбы!

Но дьявольский смысл этих стихов, как вполне реальная и скорая угроза поэту, просто не воспринимался. И самым нечутким и непроницательным оказался основной борец с «коммунизмом» Виктор Астафьев. Вот как описала это «обсуждение» стихов убийцы поэта, стихов, относящихся скорее не к литературе, а психиатрии, Мария Корякина: «Виктор Петрович толкнул легонько Колю в бок – они сидели рядом – и сказал: «А баба-то талантливая!» – Ну что Вы, Виктор Петрович! Это не стихи, это патология. Женщина не должна так писать». В этом мне видится один из основных истоков трагедии поэта Николая Рубцова.

В заключение выскажу отдельные текстологические замечания, которые должны быть учтены при последующих изданиях стихотворений поэта. Странно,  во всяком случае, что текстологический анализ в наследии Николая Рубцова как бы даже не предусматривается. Насколько мне известно, разве только Вячеслав Белков предпринимал такой анализ.

Одним из принципиальных с точки зрения мировоззренческой разночтений является строчка «Боюсь, что над нами не будет таинственной силы» в стихотворении «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…» Другой вариант ее: «возвышенной силы». Вячеслав Белков даже предположил, что «видимо, и сам поэт не мог окончательно выбрать одно из этих слов» («Автограф», № 42, Вологда, 2006 г.). И всё же сам ход работы над этим стихотворением даёт нам право считать, что канонической должна быть строчка «Боюсь, что над нами не будет таинственной силы…» В первоначальном варианте, по рукописи Н. Шантаренкова, она выглядела так: «Боюсь, что со мною не будет возвышенной силы», и там слово «возвышенной» было оправдано. Но коль поэт перевёл значение из личностного  на общее, возникает слово «таинственной». Кроме того, и это, пожалуй, главное, – такой эпитет является традиционным в русской поэзии, восходящий к Ф. Тютчеву:

                                                   Не поймёт и не заметит

                                                   Гордый взор иноплеменный,

                                                   Что  сквозит и тайно светит

                                                   В простоте твоей смиренной.

 

И к А. Блоку:

                                                   И в тайне ты почиешь, Русь.

   

 Даже такое классическое стихотворение, как «В горнице» требует текстологического уточнения, причем, подтвержденным печатным источником. Первоначально в нём была строфа:

                                                           Красные цветы мои

                                                           В садике завяли все,

                                                          Лодка на речной мели

                                                          Скоро догниёт совсем.

 

Но потом поэт изменил её:

                                                          Ранние цветы мои

                                                          К вечеру завяли все.

 

Вносить исправления в книгу «Звезда полей» было уже поздно. Но Н. Шантаренков, редактор сборника  «Стихи, стихи» (М., «Искусство», 1967 г.) успел внести исправления, сделанные поэтом в это стихотворение. Кроме того, такое исправление находится в русле особенностей поэтического мира Николая Рубцова, о чём в своё время писал Вадим Кожинов, отмечая, что собственно цветовые детали в стихах Рубцова очень редки: «Это отсутствие цвета, конечно же, немногие цветовые детали, которые всё же есть в некоторых стихах Николая Рубцова, имеют случайный характер. Их могло бы и не быть, ибо поэт явно не ставил перед собой изобразительных задач». («Николай Рубцов», М., «Советская Россия», 1976 г.).

Поразительны такие, прямо скажу, провалы  или недоразумения, какие происходят во всех изданиях с публикацией стихотворения «Памяти Анциферова». И в рукописи А. Чечётина и в рукописи Н. Шантаренкова, и в воспоминаниях о поэте  это стихотворение приводится полностью.  Между тем, как во всех изданиях оно публикуется без первой строфы, по всей видимости, убранной редактором «Звезды полей», как недостаточно оптимистической и довольно мрачной. Во всех автографах поэта стихотворение начинается так:

                                                       Его проглотила земля,

                                                       Как смертного, грустно и просто.

                                                       Свела его, отдых суля,

                                                       В немую обитель погоста.

 

Между тем, как во всех изданиях, стихотворение начинается со второй строфы:

 

                                                      На что ему отдых такой?

                                                      На что ему эта обитель,

                                                      Кладбищенский этот покой –

                                                      Минувшего страж и хранитель?

 

Ведь даже чисто логически не вполне понятно, если опускается первая строфа, о какой «обители» идёт речь, если она названа в первой строфе: «В немую обитель погоста». Совершенно очевидно, что это стихотворение в последующих изданиях должно публиковаться полностью. Кроме того, поэт хорошо помнит о том, что его друг Анциферов был шахтёром, поэтому, видимо, и писал так: «Его проглотила земля». К сожалению, последующие издатели стихотворения этого не заметили и вместо проглотила пишут поглотила…

Николай Рубцов был совершенно точен в деталях, неслучайно же он столь настойчиво отстаивал свои стихи. А потому, конечно же, должны быть внесены  в стихи исправления, сделанные самим поэтом. В стихотворении «Видение на холме» – вместо,  «Траву жуют стреноженные кони» –  должно быть, согласно правке поэта,  «опутанные кони».

Конь был для Н. Рубцова символом свободы и воли, –  это проходит через многие его стихи. А потому «стреноженные кони» относится больше к коневодству, чем к образной системе поэта. В том-то и дело, что кони – «опутанные», то есть лишённые воли…

 Ну, и в стихотворении «Нагрянули» строчка: «Ты прости нас, полюшко,  усталое», вместо – «Ты, прости нас, родина, усталая» является чисто редакторским и даже цензурным исправлением.  А потому, в публикациях  этого стихотворения должно быть восстановлено: «Ты, прости нас,  родина,  усталая…».

Следует сказать ещё об одной особенности поэтического мира Николая Рубцова, которая ясно прослеживается по той правке, которую он вносил в стихотворения: чем труднее, невыносимее становилось жить ему самому, чем он становился всё более раздражительным, тщетно доказывая вещи очевидные, тем снисходительнее и мягче он становится к простому человеку. Не в пример «эстрадникам», с некой, как им, видимо, представлялось, «высоты», вечно предъявляющим  счёт народу за то, что он живёт не по их разумению. Словно не замечая, что причина наших неустройств и бед  вовсе  не в народе, а в той схоластике, которую они ему навязывали и по которой народ жить просто не может…

Виктор Астафьев, вспоминая о том, как были созданы «Вечерние стихи» («Когда в окно осенний ветер свищет…») писал о том, как Рубцов задремал в том ресторане «за Вологдой-рекой», а «официантка-стерва» толкнула его и он шмякнулся головой о стол… Словом, – скандал.  Да и была это не «блондинка Катя», как в стихах, а Нинка. Для стихотворного публициста – это был такой повод поблюсти свою правоту. Но Рубцов с такой любовью пишет о блондинке-Кате и её ресторане, где так уютно… Да ещё выходит на трудные размышления о жизни: «Вникаю в мудрость древних изречений О сложном смысле жизни на земле»…

 В стихотворении «Русский огонёк» первоначально хозяйка, приютившая странника, «тупо слушала меня». Но уже в «Звезде полей»  нет этого уничижения простой русской женщины, измотанной жизнью, но есть сочувствие ей:

                                                Потом хозяйка слушала меня,

                                                Но в тусклом взгляде жизни было мало…

 

А в стихотворении «Видение на холме» первоначально, по рукописи Чечётина, было:

 

                                               Люблю твою, Россия, старину,

                                               Твои огни, погосты и молитвы,

                                               Твои иконы, бунты бедноты,

                                               И твой  степной бунтарский

                                                                              свист разбоя!

 Но уже в «Звезде полей»  стихотворение  приобретает принципиальные уточнения:

 

                                                Люблю твою, Россия, старину,

                                                Твои леса, погосты и молитвы,

                                                Люблю твои избушки и цветы,

                                                И небеса, горящие от зноя,

                                                И шёпот ив у омутной воды,

                                               Люблю навек, до вечного покоя.

 «Бунты бедноты» и «свист разбоя» перестают быть дорогими сердцу поэта. Да это ведь и противоречило тому, что «русский огонёк» горит «среди тревог великих и разбоя»…

Уже только эти уточнения, сделанные самим поэтом, позволяют сделать вывод о том, как последовательно он стремился к народному самосознанию, к народным представлениям, подчас преодолевая первоначально захлёстывающую его эмоциональность…

Как и каждый большой поэт, Николай Рубцов, конечно же, осознавал своё место в русской литературе, ту непростую миссию, которая ему выпала, последовательно, несмотря ни на что, отстаивая своё назначение поэта. Это сказалось в его «Экспромте», который по Пушкинской традиции можно назвать «Памятником»:

 

                                               Я уплыву на пароходе,

                                               Потом поеду на подводе,

                                               Потом ещё на чём-то вроде,

                                               Потом верхом, потом пешком

                                               Пройду по волоку с мешком –

                                               И буду жить в своём народе!

 

                                               х х х

Настало время сказать, наконец-то, об истинной причине гибели Николая Рубцова. Не об обстоятельствах его смерти, не о подробностях преступления, в результате которого он погиб, а именно, о её причине. И потому, что «Смерть Поэта» в русской литературе и жизни никогда не сводилась к каким-то внешним, бытовым обстоятельствам, но всегда была народной трагедией и непременно имела духовный смысл. Даже если многие люди этого не осознавали. И потому, что поэт погиб в результате преступления. А преступление всегда носит религиозный характер. Со времён Книги Бытия Ветхого Завета, что с невероятной мощью подтверждено Ф. Достоевским в «Преступлении и наказании». В этом смысле гибель Н. Рубцова в высшей мере символична и примечательна. И она никак не может быть сведена к криминальной стороне дела. Тем более, не может быть сведена к обывательским кривотолкам, что, к сожалению, преобладает и до сих пор. Она имеет религиозный и даже библейский смысл. Бедным обывательским сознанием определить и постигнуть Вологодскую трагедию 19 января 1971 года просто невозможно. Если же мы сводим её к криминальной стороне дела, значит, мы отказываемся или же просто не в состоянии постичь её истинный смысл. 

О том, что это действительно так, свидетельствует его пророческое стихотворение «Я умру в крещенские морозы», написанное, по всей видимости, за год до смерти. Пророчество этого стихотворения в двух первых строчках оказалось столь поразительным, что читатели уже не придавали особого значения тому, о чём поэт говорил далее. Далее же он говорил о том, с чем он связывает свою смерть, собственно говорил о том, почему он умрёт:                    

Я умру в крещенские морозы.                                                                 

Я умру, когда трещат берёзы.                                                                  

А весною ужас будет полный: 

На погост речные хлынут  волны!        

Из моей затопленной могилы                                                                

Гроб всплывёт, забытый и унылый,  

Разобьётся с треском,  и в потёмки         

Уплывут ужасные обломки.

Сам не знаю, что это такое…   

Я не верю вечности покоя.                                               

И хотя поэт говорит «сам не знаю что это такое», очевидно, что он изображает библейский Потоп. То есть свою жизнь и свою смерть связывает с мировой жизнью. Поэт изображает ту стихию, с которой, как в «Медном всаднике» А. Пушкина, и царям не совладеть. То есть, изображает Божий гнев и Божий суд. Есть в стихах Н. Рубцова и прямое указание на Потоп. В сходных стихах, написанных ранее:

Седьмые сутки дождь не умолкает.  

И некому его остановить.

Всё чаще мысль угрюмая мелькает, 

Что всю деревню может затопить.

 …На кладбище затоплены могилы, 

Видны ещё оградные столбы,

Ворочаются, словно крокодилы, 

Меж зарослей затопленных гробы, 

Ломаются, всплывая, и в потёмки

Под резким не слабеющим дождём

Уносятся ужасные обломки     

И долго вспоминаются потом…

Почему именно седьмые сутки не умолкает дождь? Это то предпотопное время – семь дней, – после которых Господь изливал дождь на землю сорок дней и сорок ночей, чтобы истребить всё существующее с лица земли, всё, что Он создал: «Ибо, чрез семь дней  Я буду изливать дождь на землю сорок дней и сорок ночей; и истреблю всё существующее, что Я создал с лица земли» (Бытие, 7;4). Так и произошло: «Чрез семь дней, воды потопа пришли на землю» (Бытие, 7; 4).                                             

И мы не можем не задаться вопросом, почему ужас потопа не однажды предстаёт перед взором поэта. Как это соотносится с его судьбой и с его временем? Ведь, известно, почему Господь посылал потоп на землю. Потому что земля растлилась и наполнилась злодеяниями: «И воззрел Бог на землю, – и вот она растленна: ибо всякая плоть извратила путь свой на земле» (Бытие, 6:12).  То есть поэт живёт столь чутко, словно находится постоянно пред Судным днём. Или своей чуткой душой уже улавливал предстоящие катастрофы…                                                                 

Это беспокойство и тревогу за наше будущее испытывали наиболее талантливые поэты. Именно в это время Анатолий Передреев писал строки, звучавшие как заклинание: 

Свети, как прежде, надо мною,

Не оставляй меня, луна…

Не станет бывшею страною   

Моя прекрасная страна!     

(«Возвращение, М., «Советская Россия», 1972)    

Так через библейский образ Потопа Николай Рубцов выразил пророчество о себе. И вместе с тем – тревогу за незыблемость этого мира и существование родины,  тоже оказавшуюся пророческой…                                        

Но, как справедливо писал Вячеслав Белков, «библейские мотивы его поздних стихотворений ещё не вполне понятны читателям и критикам» («Воспоминания о Николае Рубцове», КИФ «Вестник», Вологда, 1994). Мы же добавим, что не только поздних стихотворений.                     

Жизнь истинного поэта, её продолжительность, как известно, измеряется не количеством прожитых лет, а той высокой миссией, которая ему выпадает. И если в силу каких-то внешних обстоятельств поэт исполняет своё дело, а жизнь его ещё продолжается, ему ничего не остаётся больше делать на свете, и он, как правило, уходит из жизни. В определённом смысле он даже сам «ищет» способ своего ухода. И тогда отыскиваются какие-то внешние обстоятельства, которые «помогают»  ему в этом… А. Блок в связи с этим писал, что и «Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура»… Но обывательское, не художническое представление исходит из количества прожитых поэтом лет.И особенно если он уходит в молодом возрасте, то, несмотря на исполненную им миссию, оно предполагает, что он чего-то не успел, а то и вовсе не состоялся. Но это говорит не о поэте, а о людях, которые не смогли и не сумели рассмотреть его дело. К сожалению, многие, даже люди довольно близкие Николаю Рубцову, его вовремя не рассмотрели. Совершенно справедливо писал Глеб Горбовский, что «многие даже из общавшихся с Николаем узнали о нём как о большом поэте уже после смерти». И что удивительно и поразительно – они слышали его лучшие стихи, ставшие поистине шедеврами русской лирики. К примеру,  С. Викулов: «К сожалению, поэт ушёл от нас слишком рано и талант его не успел раскрыться полностью». Или – В. Астафьев: «Но всё же лучшие стихи поэта говорят об огромных, нереализованных возможностях». Что касается последнего, то тут дело даже не в Н.Рубцове, а в какой-то настойчивой и последовательной нечуткости писателя, считавшегося большим,  к поэзии вообще…                                

Николай Рубцов погиб страшной смертью. Он принял смерть от сожительницы, собиравшейся стать его женой Л. Дербиной-Грановской, писавшей стихи и считавшей себя поэтессой. Эту трагедию можно было бы посчитать бытовой пьяной разборкой, если бы «поэтесса» не олицетворяла собой тёмные силы, чего она не скрывала и выражала свою натуру в стихах, называя себя «ведьмой»:

Когда-нибудь в пылу азарта 

Взовьюсь я ведьмой из трубы 

И перепутаю все карты 

Твоей блистательной судьбы.

После скитальческой «неприкаянной» жизни, как он сам её определял, всё наконец-то налаживалось. В 1969 году он закончил Литературный институт. В этом же году, наконец-то, получил однокомнатную квартиру в Вологде по улице Александра Яшина. Активно работает. В этом же 1969 году выходит его книга «Душа хранит». В следующем, 1970 году – книга «Сосен шум».  Составляет книжку «Зелёные цветы», которая вышла уже после его смерти. Казалось бы, жизнь его входила в свои берега, но… «можно было бы жить более или менее нормально, но уже кончалась сама жизнь» (Николай Коняев. Николай Рубцов. «Вологодская трагедия», М., Эллис Лак. 1997). С Людмилой Дербиной Николай Рубцов познакомился ещё 2 мая 1963 года в Москве. Но в том же 1969 году, когда у него жизнь наконец-то стала налаживаться, она переехала в Вологду и поселилась с дочерью в деревне Троица, где устроилась на работу в библиотеку. Какая-то неведомая сила тянула её к нему. Сама она объясняла это общими литературными интересами, тем, что их сближала поэзия.И с этого времени жизнь поэта входит в какой-то трагический период, ещё более «неприкаянный» чем ранее. Стремительно несётся к роковому исходу, что он и сам осознавал, выражая это в стихах. Но, видимо, уже не мог ничего поправить, не находил для этого в себе сил.Эту резкую, трагическую перемену в нём, замечали многие его близкие. К примеру, Мария Корякина. Но относила это на сложность его натуры: «И, думается, оттого он был такой сложный и противоречивый, что не давал ему спокойно жить его большой талант». То есть, то «жизни тяготенье» (М. Лермонтов), которое хорошо известно каждому большому таланту. Не «недуг бытия», а именно «жизни тяготенье». Но от этого не погибают. Видела, конечно, Мария Корякина в нём нечто и помимо этого, –  его новую «неприкаянность», и его стремительное движение  к трагической развязке.                         

Виктор Коротаев, ещё до гибели поэта написал стихи, которых потом и сам испугался:                 

Потеряем скоро человека  

В этот мир забредшего шутя.

У законодательного века   

Вечно незаконное дитя.   

Тридцать с лишним лет как из пелёнок, 

Он, помимо прочего всего,   

Лыс, как пятимесячный ребёнок,   

Прост, как погремушечка его…           

Итак, многие из окружавших поэта близких к нему людей ясно видели уже происходившую с ним трагедию, но мало кто осознавал и понимал, с какой неведомой и тёмной силой он столкнулся. Обсуждая стихи поэтессы в писательской организации, в том числе и те, в которых она называет себя «ведьмой», другие стихи, в которых ясно проступала её «звериная натура»  и «животные страсти» (С. Каменев. «Драма Николая Рубцова», «Мир севера», № 2, 1998) писатели чувствовали в себе какую-то неловкость: «Все понимают, что это – умелые стихи, но смущает безудержность их дьявольской страсти» (Александр Романов). Ведь эта тёмная, вполне реальная сила была такой трудноопределимой… Она вполне  станет различимой только потом, после трагедии, когда ничего уже невозможно было поправить. Но даже и потом совсем немногие признают именно её причиной гибели поэта. Таковой оказалась преобладающая позитивистская ментальность людей, даже среди писателей, сформированная, если не атеистической средой, то абсолютным равнодушием к вере, то есть, по сути, к самому главному в человеке… Потому и не различили эту, вполне реальную тёмную силу, о которой сама убийца скажет потом в воспоминаниях о поэте: «Я поняла: либо он погубит меня, либо я его…». Победила она, эта тёмная и так трудноопределимая сила. А потому я просто обязан теперь хотя бы в самых общих чертах определить и назвать эту тёмную силу, ставшую причиной гибели великого русского поэта.                                          

Верование в нечистую силу, в дьявола, в колдовство и ведьмачество не является только суеверием и пережитком прошлого, не является только и исключительно  созданием народной творческой фантазии или блужданием человеческого духа и шатанием разума. Это – вовсе не следствие «темноты» и непросвещённости народа. Ведь такой подход предполагает, что со временем, с просвещением народа верование в нечистую силу себя изживёт. Между тем, ничего подобного мы не наблюдаем. Несмотря на просвещение и прогресс, эти верования, разумеется, изменяя свои формы, сохраняются. Более того, им подвержены во все времена, не только «тёмный» народ, но и вполне просвещённые и учёные люди, правящий класс и духовенство. Кажется парадоксальным, но высшие образованные слои общества и духовенство вели борьбу с колдовством и ведьмачеством не для того, чтобы образумить «невежественный» народ, а потому, что сами верили в нечистую силу, в злых духов. Да и понятно, ведь только тот, кто не верит в Бога, не может поверить и в дьявола: «Вера в полную возможность и действительность колдовства росла и крепла.    И проникала в самые передовые, высокопросвещённые слои общества. Об этом первым заявил во всеуслышание и всеобщее  сведение (в 1398 году – П.Т.) парижский университет». (М.А. Орлов. «История сношений человека с дьяволом», репринтное переиздание 1904 г. М., издательство «Республика», 1992).

С другой стороны, природу дьявола, колдовства; ведьмачества нельзя определить  как «отступничество новых богов в пользу старых» в период принятия христианства. Ведь эти верования сохраняются и до сих пор как  в довольно широких слоях народа, так и в образованной части общества, о чём свидетельствуют  всевозможные секты и другие мировоззренческие поветрия и духовные блуждания, даже «передовые» идеологии, на деле являющиеся вполне тоталитарными.            

Борьба с колдовством и ведьмачеством имеет свою давнюю и сложную историю ещё до введения инквизиции. Мирская и церковная власти перекладывали друг на друга борьбу с ним, считая его делом сатаны. Ведь явление это вполне реальное по вызываемым им бедствиям было таким трудноопределимым: «Да и в самом деле все эти дела о колдовстве были так темны и запутаны, что светским судьям, воспитанным в идее точности и наглядности доказательств и улик, было затруднительно постановлять по ним удовлетворительные решения, они и рады были избавиться от таких дел» (М.А. Орлов).  

Поразительно, но таким трудноопределимым и труднообъяснимым это явление остаётся до сих пор.     А потому и отношение к нему остаётся неизменным. Впрочем, это сложность всякой духовной жизни и верований. Ведь и Бога не видел никто никогда…       

Всё это и не даёт никаких оснований понимать колдовство, ведьмачество, чародейство, магию, ересь как «темноту» народа и укладывать её в парадигму «цивилизации». Совершенно очевидно, что изменяя формы, это явление присутствует в человеческой жизни всегда, несмотря ни на какой «прогресс» и науку. То есть,  оно коренится в самой духовной природе человека. Это проявление извечной брани духовной, как противоборство каинитской и авелевой цивилизаций, которое отнюдь не является делом давно миновавших времён, а сопровождают человека во все времена, так как «над нами сумрак неминучий иль ясность Божьего лица» (А. Блок).                          

Эта брань духовная извечна и неустранима. Только наивное сознание допускает такое невозможное устройство человеческой цивилизации, в котором светлые силы и непременно раз и навсегда побеждают темные. Но ведь и Господь не только не уничтожает Каина, но даже охраняет его, отмечая его знамением, то есть печатью.        Вологодская трагедия, несмотря на явные, однозначно проявляемые признаки именно такого её смысла, завершившаяся гибелью Николая Рубцова, с этой, духовной точки зрения, осталась, по сути, неразличимой.                                               

Нам могут сказать, и непременно скажут: как можно реального, конкретного человека обзывать дьявольским именем?.. Какое право вы на это имеете? Но так скажут люди, для которых тайн на этом свете кроме кроссвордов не бывает. В том-то и дело, что народная фантазия наделяет злых бесплотных духов многими человеческими свойствами: «Для облегчения своей деятельности, во всех её проявлениях, дьявольская сила одарена способностью превращений, т.е. черти могут совершенно произвольно сменить свою подозрительную и страшную бесовскую шкуру, принимая личину, сходную с людскою, и вообще принимая формы более знакомые и привычные для человеческого глаза» (С.В. Максимов. «Нечистая, неведомая и крестная сила», Санкт-Петербург, ТОО «ПОЛИСЕТ», 1994).                                                    

Здесь, видимо, сказывается и чисто психологическая особенность постижения вещей этого мира. Над человеком довлеет обыденность. А потому, сталкиваясь с высоким, или наоборот низким, вообще с чем-то непривычным и необычным, он полагает, что это может происходить с другими, но только не с ним. Кажется, об этом – в стихах Александра Блока: «Ты занят всякими делами,/ Тебе, конечно, невдомёк,/ Что вот за этими стенами/ И твой таиться может рок»…                                                  

Мария Корякина в своих воспоминаниях о поэте описывает чрезвычайно характерную ситуацию: «…В отделении Союза писателей как-то состоялось обсуждение стихов молодых поэтов, и её в том числе… Читала она тогда, кажется, три или четыре стихотворения. Одно из них запомнилось мне особенно. – О том, как люди преследуют и убивают волков за то лишь, что они и пищу и любовь добывают в борьбе, и что она (стихотворение написано от первого лица) тоже перегрызёт горло кому угодно за свою любовь, подобно той волчице, у которой с жёлтых клыков стекает слюна… Сильное, необычное для женщины стихотворение.                                                        

Виктор Петрович толкнул Николая легонько в бок – они сидели рядом – и сказал: «А баба-то талантливая!»      

– Ну что Вы, Виктор Петрович! Это не стихи, это патология. Женщина не должна так писать.И оттого, наверное, что поэтесса читала стихи детским чистым, таким камерным голосом, это звучало зловеще, а мне подумалось: такая жестокость, пусть даже в очень талантливых стихах, есть нечто противоестественное».                                  

Тем более поразительно, что В. Астафьев уже позже, когда всё произошло, писал Владиславу Зайцеву, по сути, защищая убийцу и создавая предпосылки для её «реабилитации», предложения о которой не замедлили явиться: «Спасибо и за то, что не клеймите убийцу. Она – женщина и подсудна только Богу».                                

Вера в Бога по половому признаку – это что-то запредельное, конечно, псевдогуманизм, который поядовитей всякой идеологизированности, против которой бунтовал Виктор Петрович Астафьев. И это, при том, что в народном сознании бесплотные силы, олицетворяющие зло, злые духи, чаще связываются именно с женщинами. Из истории известно, что женщин, обвиняемых в ведьмачестве, было гораздо больше, чем колдунов… Может быть, это связано уже с вавилонской блудницей, но это – мировоззренческий и этнографический факт. Известному советскому писателю оказалась совершенно непонятной та тёмная сила, столкновение с которой стоило Николаю Рубцову жизни. Не потому ли, он не понял  глубоко и его творчество, масштаба поэта и его значения в русской литературе, о чём однозначно свидетельствуют его воспоминания о поэте.                                                              

В то время как трагедия эта не такая простая – её тайну не может открыть ни уголовное дело убийцы, ни обывательские пересуды.     В ту роковую ночь в квартире поэта вдруг неизвестно отчего рухнул стол, на котором стояли иконы, которые рассыпались, а одна из них раскололась. Это была икона Николая Чудотворца.     

Мы все ещё не вполне уяснили значение Николая Рубцова в русской литературе, его значение в народном самосознании. Он – не один из талантливых и выдающихся, каких было много в его эпоху. Но единственный в своём роде, соединивший духовные берега в революционном ХХ веке, явивший нам «образ прекрасного мира»: «Сама природа русского духа давно нуждалась в появлении именно такого поэта, чтобы связать полувековой трагический разрыв отечественной поэзии вновь с христианским миропониманием. И жребий этот пал на Николая Рубцова» (Александр Романов). А потому мы и не имеем права трагедию гибели поэта, эту катастрофу народного духа представлять только в бытовых, правовых, криминальных понятиях…                          

Вологодская трагедия 19 января 1971 года стала зловещей для русской литературы, да и в целом для нашего народного самосознания. С неё началось умаление великой русской литературы вплоть до нынешнего вытеснения её из общественного сознания и изгнания из образования…

Петр Ткаченко

«Неведомый сын удивительных вольных племён…» Часть IV

 

Автор: Петр Ткаченко

Не порвать мне мучительной связи

С долгой осенью нашей земли…

Николай Рубцов

Часть I  Часть II Часть III

Часть 4

Эти переклички в стихах Николая Рубцова с «Медным всадником» поистине примечательны и многое объясняющие, но, кажется, никем пока не замечены. Сводятся же они к тому, что каждый человек от царя до маленького человека, бедного Евгения, имеет свою меру ответственности перед Богом, перед жизнью и перед самим собой за все происходящее в этом мире. Тема же «Медного всадника», как известно, имеет два аспекта. Это – стихийность жизни, неподвластная даже царям, и – преследование бедного, маленького человека. Оба эти аспекта с удивительной ясностью и определённостью проявились в стихах Николая Рубцова.

Прежде всего – стихийность, неуправляемость жизни, выраженная в стихийном бедствии, в наводнении. Напомню эти строчки А.С.  Пушкина из «Медного всадника»:

                                         Обломки хижин, брёвна,                

                                          кровли,

                                         Товар запасливой торговли,

                                         Пожитки бедной нищеты,

                                         Грозой снесённые мосты,

                                         Гроба с размытого кладбища

                                         Плывут по улицам!

                                                                      Народ

                                         Зрит Божий гнев и казни          

                                         ждёт.

 

Такую же картину неуправляемой стихии мы находим в стихотворении Николая Рубцова «Седьмые сутки дождь не умолкает»:

 

                                         Неделю льёт. Вторую льёт…

                                         Картина такая – мы не видели грустней!

                                         Безжизненная водная равнина.

                                        И небо беспросветное над ней.

                                         На кладбище затоплены могилы.

                                         Видны ещё огромные столбы.

                                         Ворочаются, словно крокодилы,

                                         Меж зарослей затопленных гробы.

 

И ещё определённей, с каким-то мистическим отблеском  в пророческом стихотворении «Я умру в крещенские морозы…»:

 

                                        На погост речные хлынут волны!

                                        Из моей затопленной могилы

                                        Гроб всплывёт, забытый и унылый,

                                        Разобьётся с треском,

                                                                      и в потёмки

                                        Уплывут ужасные обломки.

                                        Сам не знаю, что это такое…

                                        Я не верю вечности покоя!

Ну, и тема преследования маленького человека, восходящая к «Медному всаднику», тоже сказалась в стихах Николая Рубцова более чем определённо. Скажем, в его знаменитой «Прощальной песне» («Я уеду из этой деревни…»):

 

                                      Ты не знаешь, как ночью по тропам

                                      За спиною, куда ни пойду;

                                      Чей-то злой, настигающий топот

                                      Всё мне слышится словно в бреду.

 

И уже  определённей, кажется, не требующее особых пояснений, в стихотворении «Расплата»:

                                      Но однажды, прижатый к стене

                                      Безобразьем, идущим по следу…

 Стихотворение «В гостях» имеет ещё одну мировоззренческую особенность, над которой, как видится по всему, мучился Николай Рубцов. Дело в том, что стихотворение это распадается на две части, на две темы. Первая часть: «Трущобный двор. Фигура на углу. Мерещится, что это Достоевский». И вторая часть, содержащая собственно описание богемы: «Куда меня беднягу занесло…». Видимо, поэт чувствовал и осознавал несоединённость этих тем: Достоевский и богема… Тем более, что в первой части он писал довольно ясно: «Не может быть, чтоб это был не он: Как без него представить эти тени». То есть получалось так, что Достоевский является родоначальником и предтечей богемы. Вовремя почувствовав это несоответствие, поэт разбивает  стихотворение на три главки, то есть отделяет Достоевского от богемы. А в первоначальных рукописях книги «Звезда полей», над которой он работал, напомню, в 1964 году и два последующих года,  вообще отбрасывает вступление с упоминанием Достоевского и начинает стихотворение «В гостях» со строчки «Куда меня, беднягу, занесло…». Именно в таком виде стихотворение подготовлено для книги «Звезда полей» и в рукописи Чечётина, и в рукописи Шантаренкова. Но, к сожалению, стихотворение «В гостях» не вошло в «Звезду полей», не вошло и в книгу «Сосен шум», а вошло только в посмертную книгу поэта «Подорожники». В связи с этим во всех изданиях оно публикуется не в том виде, в каком его готовил поэт для «Звезды полей». Как следовало бы публиковать это стихотворение сегодня? Видимо, полностью, со вступлением, где упоминается Достоевский, но при этом, разбивая его на главки, как это делал сам поэт. И, конечно, ни в коем разе не убирая посвящения Глебу Горбовскому, которое почему-то опускается во всех последующих публикациях.

Так распознав сущность богемы, и шире – той литературной идеологически ангажированной среды, в которой ему предстояло жить и работать, выразив решительное ее неприятие и, конечно же, осознавая, что в ней ему нет места, Николай Рубцов должен был искать свой образ жизни, такой, при котором он смог бы исполнить своё предназначение поэта, которое он осознавал. Что можно было противопоставить той разрушительной нервной среде, где всё «торчит»? Конечно же, трудную, трагическую судьбу Родины, России и непростую участь её народа. Примечательно, что именно в этот, 1962 год, когда, было написано стихотворение «Поэт» («В гостях»), Николай Рубцов впервые, после долгого перерыва, едет в село Никольское, где прошло его детдомовское детство. Эта тяга поэта, человека ведь уже вовсе не сельского, во глубину России, в вологодское село, поистине поразительна и имеет не столько биографический, сколько духовный смысл. Ведь у него не было там родительского дома, да, по сути, не было и малой родины в её привычном понимании, поездки на которую носят обыкновенно идиллический характер. Примечательна и очень значима ремарка биографов поэта о том, что ему со своей женой Генриеттой Михайловной Меньшиковой, с которой он вместе воспитывался в детдоме, пришлось знакомиться заново…  Да ему, уехавшему из Никольского по сути мальчишкой, пришлось заново знакомиться с этой сельской, северной Россией. Это было новое постижение Родины.

Ну, а в 1964 году, в лучшем для его творчества году, но трудном в житейском отношении, ему просто некуда было ехать, кроме как в село Никольское… Эти встречи с Родиной не были идиллическими, так как носили не столько биографический, сколько духовно-мировоззренческий характер. Они были, по выражению самого поэта, мучительными: «Не порвать мне мучительной связи С долгой осенью нашей земли…». А в одном из писем он признаётся: «В прелестях этого уголка я уже разочаровался, т.к. нахожу здесь не уединение и покой, а одиночество и такое ощущение, будто мне всё время кто-то мешает, и я кому-то мешаю, будто я перед кем-то виноват и передо мной тоже».

Вообще это давнее, навязчивое и бесплодное противопоставление города и деревни – как якобы испорченного цивилизацией мира и природного, непорочного, надуманно и ни на чем не основано, особенно сейчас, когда русский сельский мир с помощью потаённо проводимых идей глобализации вновь оказался разрушенным… Такое  противопоставление и дало повод лучшую часть русской литературы второй половины двадцатого века уничижительно обозвать всего лишь «деревенской» и «тихой лирикой». Человек ведь так устроен по самой своей природе, что находит себя, по сути, в любой обстановке. И потом, будем помнить, что дух дышит, где хочет. Кстати, у самого Николая Рубцова мы не находим подобных ортодоксальных представлений, почему-то считающимися «патриотическими». Наоборот, он уходит от таких формальных противопоставлений города и деревни, так как для него нет самой по себе сельской темы, но есть тема России и её судьбы. К примеру,  в стихотворении «В городе»:

 

                                          Как часто, часто, словно птица

                                          Душа тоскует по лесам!

                                          Но и не может с тем не слиться,

                                          Что человек воздвигнул сам!

 

                                          Холмы, покрытые асфальтом

                                          И яркой россыпью огней,

                                          Порой так шумно славят альты,

                                          Как будто нету их родней!

 

 Тут напрашиваются иные аналогии из русской литературы. Как Александр Блок постоянно ездил из Петербурга в подмосковное Шахматово, в самый центр сельской России, так и Николай Рубцов после долгого перерыва ездит в вологодское село Никольское. И это, по общему мнению,  «городской» Блок, который, подумать ведь только, из сорока одного года жизни тридцать шесть лет в весенне-летне-осенние месяцы жил в Шахматово, в сельской России. Как Блок в роковые для страны годы обращается к теме России («Мы дети страшных лет России Забыть не в силах ничего»), так и Рубцов «в дни непогоды» обращается к теме Родины, судьбы России и она становится главной и определяющей до конца его жизни. А потому Блок был особенно близок Рубцову, гораздо ближе чем, скажем, Есенин с его захлестывающей эмоциональностью, да и атеистическими блужданиями в начале пути, чего Блок и Рубцов избежали…

Здесь, видимо, надо отметить поразительный факт, к сожалению, остающийся неосмысленным. Из всех поэтов двадцатого века,  – его второй половины, только Николай Рубцов, а позже Юрий Кузнецов в полной мере поняли Блока, восприняли и во всей глубине переняли тему России, её судьбы во всём её трагизме. Это оказалось не под силу даже поэтам фронтового поколения, да и поэтам – ровесникам Николая Рубцова и Юрия Кузнецова, которые были всё-таки в плену стереотипных представлений. Да и как могло быть иначе, если даже теперь, когда настало время бесстрастно перечитать русскую литературу, и когда обнажилась вся глубина пророчеств Александра Блока, он в угоду каким-то произвольным тематическим концепциям, без всяких на то оснований и доказательств, всё ещё остаётся «рафинированным» поэтом. (Сергей Большаков, «Богатые люди», «Литературная газета», № 28, 2006 г.). Что под этим надо понимать, неведомо. Видимо, некую тенденциозность и вообще неглубокое понимание поэтом вещей этого мира. Конечно же, это неправда, всё ещё кочующая по критическим статьям. А то и вовсе какой-то вульгарный социологизм, восходящий к двадцатым годам миновавшего века, выставляющий поэта полным «глубоких противоречий», человеком с «чёрной душой», сознание которого «обезбожено», что это якобы личность, «разрушающая основы русского государства, православные, семейные ценности» (Т.М. Сидоренко «Проблемы интеллигенции в творчестве А. Блока и В. Кожинова. Материалы 3-й Международной научно-практической конференции. Армавир, 2004 г.). Вадим Кожинов, конечно, глубоко и точно писал о феномене русской интеллигенции, только А. Блок тут абсолютно не при чём. Блок как раз наоборот решительно порвал с такой «интеллигенцией», как впрочем, позже и Рубцов – с «богемой», обратившись к народной жизни и судьбе России. Всё это, как понятно, – литературоведческая демагогия, не имеющая никакого отношения к творчеству Александра Блока… Это разговор – не о поэзии. О чём угодно, только не о поэзии.

Странно то, что в общественном сознании всё ещё столь настойчиво удерживается мнение о «падении» Блока, выраженное теми его современниками, кто не подавал руки поэту, оставшемуся со своим народом, а если и подавал, то «лично», но «не общественно» (З.  Гиппиус).

 Там, в северном вологодском краю Рубцов постиг совсем иной образ России, совсем иной её идеал, нежели тот, который был в современной ему поэзии. С такой любовью, с такой тоской и тревогой за нее, со времен Блока и Есенина, действительно, ещё никто не писал. И с такой, конечно, глубиной понимания её судьбы.

 Такие простые картины, казалось, уже давно не были предметом любви и восхищения. Подумать ведь только, «мухи в крапиве» и являют «сей образ прекрасного мира», достойный запечатления навек:

 

                                        И мухи летают в крапиве,

                                        Блаженствуя в летнем тепле…

                                        Ну что там отрадней, счастливей

                                        Бывает ещё на земле?

 

                                        …Ну что ж? Моя грустная лира,

                                        Я тоже простой человек, –

                                        Сей образ прекрасного мира

                                        Мы тоже оставим навек.

Петр ТКАЧЕНКО

Продолжение следует

«Неведомый сын удивительных вольных племён…» Часть III

Автор: Петр Ткаченко

Не порвать мне мучительной связи

С долгой осенью нашей земли…

Николай Рубцов

Часть I  Часть II

Николаю Рубцову выпал короткий и трудный путь в литературе. И это было вызвано не каким-то случайным и недобрым стечением обстоятельств, как полагали многие, но неизбежно выходило из той ситуации в литературе, которая в то время сложилась, а так же из особенностей его поэтического мира. Трудность и даже трагичность его пути, помимо самой природы поэтического творчества, была обусловлена тем, что ему довелось восстанавливать русскую литературную традицию, что не могло не  встречать сопротивления, причём, самого жёсткого. Он стал вовсе не жертвой «нелепо-трагических обстоятельств», как полагали даже его друзья, а совсем иных причин, более глубинных и внешне не таких явных. Всё, конечно,  определялось тем, что в то время всецело господствовала так называемая «эстрадная поэзия», большей частью декларативная, рационалистическая, с изрядной долей «юродства разной масти», по выражению самого Николая Рубцова, далёкая от народной культуры и народного самосознания. Причём, являясь агрессивной, со скандальным тоном, она подавляла всё остальное в литературе. Её представители, сытенькие «бунтари» бузили у памятника Маяковскому, что само по себе уже указывало на то, какой «традиции» они придерживались. В этом сказывалась давняя расколотость русского самосознания, в разные эпохи представляемая по-разному, но имеющая всё ту же суть – принудить русского человека верить «иным богам» в целях вполне меркантильных. Вплоть до, казалось бы, безобидной дискуссии о «физиках» и «лириках». И не столь важно: осознавали ли это исповедники такого «направления» в литературе. Степень искренности здесь – не аргумент.

Но были в то время и другие центры поэтической мысли. Это, сложившееся к концу шестидесятых годов литературное явление национальных поэтов, продолжавших, а не прерывавших, как «эстрадники», русскую поэтическую традицию. В их кругу естественно и закономерно оказался и Николай Рубцов, как наиболее яркий и самобытный поэт. Можно сказать, что и в кругу своих собратьев, близких по духу людей он стоял особняком, ибо к их «поэзии был снисходителен, ценя больше дружбу самих людей, чем их творчество» (Эдуард Крылов). Точнее было бы сказать, что в противовес эстрадным «бунтарям» в это время в Москве существовал иной, противоположный им поэтический центр – Николая Рубцова в общежитии Литературного института на улице Добролюбова. Ведь никто из тогдашних московских поэтов традиционного направления не обладал такой поразительной и тогда ещё неосознаваемой притягательностью, как Николай Рубцов, когда в общежитие Литинститута приходили «на Рубцова», «посмотреть на Рубцова». И что ещё примечательно – послушать его песни. Удивительно, что и десять лет спустя, когда мне довелось учиться в Литинституте и часто бывать в общежитии, дух Рубцова там всё ещё присутствовал, так как на неформальных встречах моих ровесников, так или иначе, всплывало его имя.

Но парадокс состоит в том, что истинная картина русской литературы второй половины двадцатого века всё ещё остаётся искажённой. Ну, странно же, в самом деле, что наиболее сильная часть поэзии того времени, продолжающая русскую поэтическую традицию была обозвана «тихой лирикой», а лучшая проза – «деревенской», хотя ни по тематическим, ни по внешним, формальным, ни тем более по сущностным признакам ни проза, ни поэзия под эти определения не подходили. Безусловно, это было в определенном смысле литературным шулерством, так как ярлыки эти были явно уничижительными – всё исконно русское народное в литературе представить всего лишь «тихим» и «сельским».

Попутно нельзя не сказать и ещё об одном поэтическом явлении той поры, носившем массовый характер – песнях Владимира Высоцкого. К сожалению, поэты традиционного, «патриотического» направления, даже те из них, кто в определенном смысле считал себя организатором литературно-художественного процесса, просмотрели его явление, отдав его на откуп тем же эстрадникам. Их почему-то в ту пору раздражала даже сама по себе гитара в молодёжной среде, как якобы не соответствующая представлениям о народности. Неужто, хотели в руках молодых людей видеть только балалайку? Но это ведь и вовсе какое-то ортодоксальное представление о народности. Тот же Станислав Куняев в год смерти Николая Рубцова, отвечая на письмо читателя, писал: «Вы сравниваете две несравнимые судьбы…» всецело относя Высоцкого к «массовой культуре» прозападной ориентации с ошеломляющим, и якобы абсолютно рукотворным успехом. («Русский дом», № 9, 1998 г.). При этом берёт сторону лишь тех, кто «делал» Высоцкого. Если для А. Вознесенского  Владимир Высоцкий был «златоустый блатарь», то это вовсе не значит, что таковым он был для миллионов его почитателей. Такая широкая популярность песен Высоцкого не могла быть и не была лишь рукотворной. Не всё ведь поддаётся пресловутой «раскрутке», это мы уж знаем из дня сегодняшнего. Но теперь-то ясно, что если бы традиционалисты не отнеслись к Высоцкому столь воинственно, может быть, и не случился бы тот зияющий провал между поколениями, который сегодня очевиден, и песенная культура не свелась бы к шоу-бизнесу, где живой человеческой душе уже не находится места… Может быть, не сложилась бы та трагическая ситуация в культуре, которую мы пока переживаем, когда  о литературе собственно уже говорить не приходится, так как она вытеснена на обочину жизни, как крамола и опасность, комиссарами капитализма.

«На том и стою», – с гордостью писал С. Куняев, наставляя читателя, для которого песни Высоцкого – не просто «массовая культура». Но гордиться здесь собственно нечем. Иначе получается, что целые поколения и молодёжь в особенности, были охвачены песнями Высоцкого, находя в них и свои переживания, а упорствующему поэту до этого вроде бы  и дела нет, чтобы хоть как-то объяснить этот феномен…

Несколько озадачивает здесь другое. Ведь, казалось бы, что обширное послевоенное поколение, оказавшееся в городах и в значительной своей части, вышедшее из сельской России, запоёт щемящие песни Рубцова, во всяком случае, ему окажется ближе – «Я уеду из этой деревни», чем ностальгия по городскому детству с чёрным пистолетом на Большом Каретном. Но этого не случилось. Ну да, понятно, Высоцкий был актёром, что само по себе предполагало выход его песен к широкой аудитории. Но и Рубцов ведь тоже ни в чтении своих стихов, ни в песнях, исполняемых  под гитару или под гармошку, отнюдь не был «тихим». Но его ведь никто почти не удосужился толком записать на магнитофонную плёнку… Да и зачем, если он – один из нас, такой как мы, а не единственный… Может быть, потому его и раздражало модное хождение «на Рубцова», что он видел и чувствовал: то, как он мыслил себя в русской литературе оставалось его читателями и слушателями по сути неосознаваемым.

Понятно, что в такую ситуацию в литературе и в культуре в целом Николай Рубцов вписаться не мог. Он исповедовал совсем иные представления о России, о русском мире, наконец, о самой поэзии, как выразительнице народного духа. А потому, поэт и творчески, и житейски оказался отвергаемый таким положением в литературе. Ведь и то, что он в своём Отечестве не был даже прописан, не имея крыши над головой, – факт более чем символический… О том же, насколько  это была жестокая духовно-мировоззренческая борьба свидетельствует и тот, с точки зрения логики и здравого смысла, запредельный факт, что спустя годы, когда, казалось, всё улеглось и во всём можно было уже разобраться, Е. Евтушенко, основной представитель «эстрадной поэзии», вдруг хлопочет о досрочном освобождении убийцы поэта… Оказывается заодно не с поэтом, а с его убийцей. (М. Полётова. «Пусть душа останется чиста…», М., Академия поэзии, 2005 г.). Это более чем странное, видимо, выдаваемое за некое «гуманистическое» действие можно объяснить только особым, специфическим типом воззрений, по характеру либеральным, выходящим из самой сути либерализма – защищать стеснённых в чём-то по формальному, а не сущностному признаку. Но такие воззрения истинный поэт не может исповедывать по самой природе своего дарования, о чём писал А. Блок, отвечая на вопросы одной из анкет: «Я художник, а потому не либерал. Пояснять это считаю излишним». Но, к сожалению, то, что для великого поэта не требовало пояснений, теперь требует обстоятельных  объяснений, что, конечно же, свидетельствует о том, насколько поэтическое творчество подверглось искажению под воздействием внешних, идеологических влияний, отклоняясь от своих истинных путей.

 Николай Рубцов, конечно же, не мог рано или поздно не столкнуться с этой странной ситуацией в литературе, когда в ней преобладала неестественная, неорганическая поэзия, ну – и со сторонниками такой поэзии – богемой. Это произошло в Ленинграде в 1962 году, когда он, уже приобретя определённый жизненный и литературный опыт – поучившись в техникумах и пройдя флотскую службу, стал посещать собрания поэтов у Глеба Горбовского на Пушкинской улице у Московского вокзала. Это был очень важный период в духовном и мировоззренческом становлении Николая Рубцова, что и отразилось в трудной работе над стихотворением (это видно по вариантам), которое в конечном итоге получило название «В гостях».

Вначале на Николая Рубцова не обратили особого внимания.  Но однажды, он пришёл к Глебу Горбовскому со стихотворением, ему посвящённым, которое называлось «Поэт» – первоначальный вариант стихотворения «В гостях». Как вспоминал Глеб Горбовский, «стихи взволновали, даже потрясли своей  неожиданной мощью, рельефностью образов, драматизмом правды… И Коля перестал быть для меня просто Колей. В моём мире возник поэт Николай Рубцов. Это был праздник».

Видимо, это стихотворение столь и поразило чуткого Глеба Горбовского, что в нём Николай Рубцов решительно отделял себя от богемы и шире – от того стихотворчества, которое тогда преобладало в литературе, давая ему точную характеристику:

 

                          Он говорит, что мы одних кровей,

                          И на меня указывает пальцем,

                          А мне неловко выглядеть страдальцем,

                          И я смеюсь, чтоб выглядеть живей.

 

Не только не одних, а прямо противоположных «кровей» оказался поэт с этой богемой, что сказалось потом и в переименовании стихотворения – «В гостях». Именно в гостях поэт был среди  этой богемы, куда его «занесло». Он даёт характеристику этой богеме, прямо и недвусмысленно называя её злом: «И да минует вас такое зло!» И это вовсе не декларативная характеристика, так как поэт показывает последствия и результат деятельности богемы. Это обессмысливание чуда человеческой жизни,  «прекрасного образа мира», нарушение естественного порядка вещей, внесение в жизнь хаоса и уже не только для себя, но и для окружающих людей:

 

                           Но все они опутаны всерьёз

                           Какой-то общей нервною системой:

                           Случайный крик, раздавшись над богемой,

                           Доводит всех до крика и до слёз!

                           И всё торчит.

                           В дверях торчит сосед,

                           Торчат за ним разбуженные тётки,

                           Торчат слова,

                           Торчит бутылка водки,

                           Торчит в окне бессмысленный рассвет!

 

Примечательно и то, что наивности, такой среде свойственные, поэт вычленяет потом из стихотворения «В гостях» и переносит в другое стихотворение «О чём шумят Друзья мои, поэты…»: «Они кричат, Они руками машут, Они как будто только родились». В том же стихотворении оставляет только жёсткую характеристику богемы, как недоброй и разрушительной силы.

Такое решительное отстранение об богемы было,  видимо, продиктовано не только её сутью, но и тем, что поэт заметил влияние её на себя. Это подтверждается тем, что в первоначальных вариантах стихотворения есть чисто диссидентская строфа, которую он потом убирает:

                                      Ещё мужчины будущих времён –

                                     Да будет воля их неустрашима! –

                                     Разгонят мрак бездарного режима

                                     Для всех живых и подлинных имён!

 

Но, как видно, уже тогда такое легковесное, диссидентское разрешение извечного вопроса о соотношении общественного, государственного и личного Николая Рубцова не удовлетворяло. Ведь это было формальное, спекулятивное по сути, не приводящее к декларируемым результатам представление, служащее как правило самоутверждению, но никак не спасению… Да и сводящееся ведь к элементарной, если не сказать больше – примитивной логике: глупый царь или генсек, «бездарный режим» с одной стороны,  и умные подданные с другой стороны, причём, –  не народ вовсе, а лишь «избранные», богема, безответственная, ибо такой позицией всю ответственность за неустройство мира она перекладывает на царя, генсека,  силу внешних обстоятельств, – кого угодно, но снимает её с себя…  То есть, тычет в лицо простому люду своей образованностью, которая на поверку окажется вовсе и не образованностью, а скорее начётничеством. Конечно же, такое представление не могло удовлетворить Николая Рубцова. Он уже тогда чувствовал в нём неправду. Неслучайно в последующих стихах у него настойчиво и последовательно проявляется пушкинское понимание соотношения государственного и личного, восходящее к «Медному всаднику».

Петр ТКАЧЕНКО

(Продолжение следует)

«Неведомый сын удивительных вольных племён…» Часть II

Автор: Петр Ткаченко

Не порвать мне мучительной связи

С долгой осенью нашей земли…

Николай Рубцов

Продолжение (начало) 

Была еще одна причина ревностного отношения к Николаю Рубцову собратьев по перу. Кроме, разумеется, обыкновенной и банальной зависти, в русских писателях особенно неистребимой. Он рано сформировался, как большой поэт, знающий себе цену. Вместе с тем, он изначально так сумел поставить себя в обществе, чего никому не удавалось из его современников. Ведь он нигде не служил, не работал, а был всецело занят только поэзией. Кроме того, он избежал того партийно-комсомольского «становления» в журналистике, чего не избежал, пожалуй, никто из его современников. Справедливо писал тот же Александр Романов: «Николай Рубцов счастливо миновал всё это. Перешагнув политическую конъюнктуру, он сразу очутился наедине с отзвуками родных преданий, с порывистым шумом природы, с горькими путями жизни».

Ведь за весь советский период это удалось разве только Михаилу Шолохову. И что примечательно, – мы не слышали в связи с его именем спекулятивных стенаний о «тунеядстве», как это было, скажем, с Иосифом Бродским. Удивительное различие, если учесть, что положение поэтов было абсолютно сходным. Но за такой выбор Николай Рубцов заплатил тем образом жизни, который он вел и который, в конечном итоге, стал причиной его трагедии и столь раннего ухода из жизни…

Безусловно, что трагическую судьбу поэта определяли и общая жестокость жизни, только начавшая входить в свои исконные берега в послевоенные годы, и его сиротство, и бездомность. Но если говорить о Николае Рубцове, как и должно, прежде всего, как о большом поэте, а не просто, как о человеке, то суть его трагедии предстаёт несколько в ином смысле. Во всяком случае, не к житейским тяготам и неудобствам она сводилась, к которым он был вполне равнодушен. Суть его трагедии состояла в том, что ему приходилось, что называется, на каждом шагу отстаивать право подлинной поэзии на своё существование, противостоять тем искаженным представлениям о ней, которые господствовали в обществе. Отстаивать право поэзии  органической, выходящей из русской литературной традиции и народного самосознания.

Как понятно, эти искажения в литературе имели не только советскую природу, но брали своё начало во временах дальних, ещё с революционных демократов позапрошлого века с их пресловутой «социальностью», с помощью которой, они «объясняли» явления духовные. Ко времени вхождения Николая Рубцова в литературу всё было заполонено так называемой эстрадной поэзией, далёкой от народного мировоззрения,  во многой мере, формальной, изрядно идеологизированной. Вместе с тем представители её выдавали себя за эдаких бунтарей и оппозиционеров по отношению к официальной идеологии и политике… Без всяких на то оснований, конечно. Просто такого рода поэзия, иначе утверждаться не могла, кроме как через внешний эффект или даже скандал, но не через слово само по себе. Господство этой поэзии было столь повсеместным, что один из самых близких Николаю Рубцову людей Сергей Чухин вспоминал потом, что до встречи с ним для него «чуть ли не единственным мерилом современной поэзии  был тогда Р. Рождественский». Рубцов же исповедовал извечное понимание поэзии и соотношения в ней современного и традиционного, говоря, что «современность есть вечность». То есть придерживался  Блоковского понимания, что «несовременного искусства не бывает». Если, конечно, это искусство, а не стихотворная конъюнктура, чем грешили многие и многие его современники.

Эта незримая борьба за поэзию была суровой и беспощадной. Она ведь велась не только собственно за поэзию, но – за душу человеческую и дух народный. А потому я ещё остановлюсь на литературной ситуации того времени, так как она, во многой мере, определила  трагедию Николая Рубцова. Пока же скажу, что из неё происходила раздражительность поэта в последние годы жизни. Примечательно в этом смысле замечание  Василия Оботурова из воспоминаний о поэте: «Мне довелось не раз видеть его  возмущённым, и не помню, чтобы он  был неправ». Этим как раз и доказывается, что Рубцов в спорах отстаивал  не просто своё мнение, но само право на существование истинной поэзии в обществе, где идеологические догмы сказывались ещё сильно и порождали, конечно, не поэзию, а её заменителей. Тут сокрыта трагедия поэта, так часто не понимаемом, судящего о поэзии  с высоты своего редкого дарования, у которого к тому же в результате бездомного и неприкаянного образа жизни оставалось всё меньше сил сопротивляться этому бездуховному нашествию. Такую ношу выдюжить было непросто. Точно заметил товарищ Николая Рубцова по Литинституту Анатолий Чечётин, что ему было тяжелее «всех нести бремя судьбы». Но обыденному сознанию трудно понять, о чём это печётся  Анатолий Чечётин, как и невозможно понять то, о чём писала Мария Корякина: «От того он был такой сложный и противоречивый, что не давал ему спокойно жить его большой талант». В более широком смысле слова в судьбе Николая Рубцова выразилась вся трагичность истории страны, так как он свою жизнь,  как и должно истинному поэту, являющемуся эхом народа, прямо соотносил с судьбой России.

Есть у Николая Рубцова четверостишие «О Пушкине». В этой строфе он, конечно же, думал не только о Пушкине, но и себе, о своей судьбе. И, как оказалось, пророчески:

               Словно зеркало русской стихии

               Отстояв назначенье свое,

               Отразил он всю душу России,

               И погиб, отражая её…

Я не предполагал писать о  Николае Рубцове после всего написанного о нём, если бы не одно обстоятельство, вдруг несколько по-новому высветившее для меня его творчество и его личность. Я обнаружил, что в Москве находятся две первоначальные рукописи  его знаменитой книги  «Звезда полей», вышедшей в издательстве «Советский писатель» в 1967 году, рукописи, по сути, не вошедшие в научный обиход. Точно так же, как в своё время в Москве  долгие годы  таилась рукопись  «Тихого Дона» Михаила Шолохова, пока её приобретение Институтом мировой литературы не вылилось в громкую не только литературную, но и государственную акцию.

Первая по времени рукопись принадлежала товарищу поэта по Литературному институту Анатолию Ивановичу Чечётину, учившемуся на семинаре драматургии. Анатолий Иванович описал в воспоминаниях то, как эта рукопись оказалась у него.

Эта, наполовину машинописная, наполовину исполненная от руки, будем в дальнейшем называть её рукопись Чечётина, помечена на титуле 1964 годом. Это был трудный год для Николая Рубцова – его исключили из Литературного института по совершенно пустяковому происшествию в Центральном доме литераторов, выставленному как дебош и хулиганство. Выгнали из общежития. Не имея нигде своего угла, а значит и прописки в родной стране, поэт вынужден был уехать в село Никольское Тотемского района  Вологодской области, как бы на свою малую родину, которая таковой  для него, по сути, не была. Долгие месяцы он жил в селе. Вместе с тем этот год оказался для него самым творчески продуктивным в жизни. Никогда более так вдохновенно ему не работалось, как в этом году. Кроме того, благодаря хлопотам его московских друзей и прежде всего Вадима Кожинова, появляются его замечательные публикации в «Октябре» и в других журналах.

Датировка рукописи Чечётина позволяет сделать вывод, что поэт предложил рукописи в Северо-Западное издательство и в «Советский писатель» по сути одновременно – весной 1964 года. Маленькая книжица «Лирика», наполовину перепотрошённая, вышла в Северо-Западном издательстве в 1965 году. Сложнее обстояло дело с рукописью книги «Звезда полей» в «Советском писателе». Даже при рекомендации руководителя творческого семинара Николая Николаевича Сидоренко, подрабатывавшего в этом издательстве.

Неустроенность же житейская Николая Рубцова была таковой, что он даже не имел возможности отпечатать рукопись и первоначально представил в издательство книгу, переписанную от руки. Правда, с просьбой к заведующему редакцией русской советской поэзии  Егору Исаеву найти машинистку, чтобы к редактору  она попала   уже в отпечатанном виде. Полгода он терпеливо ждал ответа из издательства, но не получивши его, обращается с письмом к Е.А. Исаеву: «В конце весны я принёс и сдал в Ваше издательство рукопись книжки своих стихов под названием «Звезда полей». Сейчас, когда прошло довольно много времени, мне хотелось бы узнать у Вас, что же Вы намерены  сделать с этой рукописью, что Вы решили на счёт неё». Письмо помечено концом 1964 года. И только 2 июня 1965 года  поэт пишет заявление  Е.А. Исаеву, в котором сообщает о том, что ознакомился с редакционным заключением и просит заключить с ним договор, то есть рукопись читалась в издательстве ровно год. Издавалась же книга в «Советском писателе» ровно три года. Согласимся, что это срок довольно значительный.

Всё это время состав рукописи неоднократно пересматривался, и она вновь перепечатывалась. Кроме того, в стихи вносилась значительная правка, как авторская, так и редакторская, во всяком случае, под давлением редакторов.

Судя по сохранившемуся письму в Северо-Западное книжное издательство, там, в областном издательстве, с Николаем Рубцовым особенно не церемонились. Да и кто он для них был – начинающий автор, выпускающий первую книгу… Поэтому пришлось убрать  из рукописи «почти половину стихов», как он сам писал. Он настойчиво, но безуспешно отстаивает отдельные, особенно дорогие для него стихотворения. По сути, с тем же самым он столкнулся и в московском издательстве «Советский писатель», выпуская «Звезду полей». Долгая работа над книгой свидетельствует о том, что  исправления, вносимые в неё, помимо авторской доработки, носили в основном вовсе не цензурный характер, хотя в отдельных случаях, как видимо, полагали редакторы, стихи были опущены по соображениям идеологическим. Здесь даже не субъективность мнений была определяющей, а общее понимание поэзии и литературы вообще, преобладавшее в обществе, где ценилась, прежде всего «позиция автора», декларативность и прямое высказывание. Ну, и требование пресловутой «современности», хотя понятно, что всякая преднамеренная установка на «современность» в стихах, как правило, и почти неизбежно является спекулятивной, конъюнктурной, потому, что поэт по самой природе своего дарования, призван вовсе не отражать современность, (как к этому призваны другие жанры), но постигать извечную духовную сущность человека. Кроме того, по заведенному тогда  обыкновению  редакторами были поэты. И это, логически вроде бы оправданное установление, оборачивалось для истинного поэта если не бедствием, то многими неприятностями и хлопотами. Ведь каждый поэт по его собственному разумению – «велик». Да и кто мог тогда предположить, что какой-то Николай Рубцов, ещё студент Литературного института, призван перевернуть представление о поэзии в обществе, точнее вернуть ей традиционное для русской литературы понимание… Кстати, такое представление о поэзии, царившее тогда, сказалось и в оформлении книги.  Художник А.Ф. Бучнев сделал столь аляповатую суперобложку, что поэту приходилось всякий раз подписывая кому-то книжку, с негодованием её убирать.

Итак, у Николая Рубцова в очередной раз возникла срочная необходимость перепечатать рукопись «Звезды полей». Такой возможности у него не было, и он обратился за помощью к своему другу Анатолию Чечётину. Анатолий Иванович нашёл машинистку и когда вручал ему отпечатанные экземпляры, увидел, как Рубцов пытается черновой вариант рукописи выбросить в урну. Он остановил его и попросил оставить рукопись у него.

Эта рукопись на шестидесяти девяти страницах, в которую вошло пятьдесят шесть стихотворений, двадцать три из которых – рукописные, а во многие стихотворения внесена правка.

Вторая рукопись «Звезды полей» на восьмидесяти страницах, в которую вошло шестьдесят два стихотворения, – машинописная с правкой поэтом отдельных  стихотворений, сохранилась у друга Николая Рубцова по Кировскому горно-химическому техникуму  Николая Никифоровича Шантаренкова. Тогда, ещё совсем молодые люди жили в одной комнате общежития, были в добрых отношениях, о чём свидетельствует обширная баллада «Прощальные стихи» с посвящением: «Шантаренкову!», написанная  при уходе Рубцова из техникума.

Друзья поддерживали отношения и позже. Бывая в Москве, Николай Рубцов останавливался у Шантаренкова. От него он уносил в издательство «Советский писатель» очередной вариант «Звезды полей», один экземпляр которой подарил другу на память при прощании, уже в метро.

Николай Никифорович Шантаренков – искусствовед, фольклорист, издатель. Окончил театроведческий факультет Гиттиса, работал в издательствах «Искусство», «Молодая гвардия», редактировал молодёжные журналы по искусству и культуре. Впервые начал публиковать русский фольклор для молодёжи, будучи ответственным редактором альманаха «Молодёжная эстрада». Активный участник Московского творческого объединения «Казачий Кругъ» и Культурно-просветительской Инициативы «Походъ». Знаток и исполнитель казачьих народных песен.

Зная о том, как не просто Николай Рубцов сходился с людьми и что совсем не многим людям он посвящал стихи, думается, что далеко не случайно он подружился с Н.Н. Шантаренковым. Может быть, уже тогда распознал в нём склонность к народному творчеству и традиционной культуре.

Сравнивая эти первоначальные рукописи с уже вышедшей книгой, приходишь к выводу, что многие изменения, вносились в неё самим поэтом. Ведь это были, начиная с 1964 года, пожалуй, самые лучшие, творчески самые активные и плодотворные годы в его жизни. В эти годы он был постоянно, как говорится, в духе.

Вносимые правки в рукопись были обусловлены и его своеобразной манерой работы над стихами и высокой требовательностью к себе. Борис Тайгин вспоминал, что он «постоянно исправлял уже готовые строки и даже строфы». Кроме того, это своеобразие работы было  обусловлено, в конечном счёте, его неприкаянным, бездомным образом жизни, когда надо было, что называется, всё своё носить с собой, запоминая складывающиеся строки, не имея, ни своего угла, ни рабочего стола, ни архива, ни библиотеки под рукой. Об этой своей манере работы над стихами он писал Сергею Викулову: «Вообще я никогда не использую ручку и чернила  и не имею их. Даже не все чистовики отпечатываю на машинке – так что умру, наверное, с целым сборником, да и большим, стихов, «напечатанных» или «записанных» только в моей беспорядочной голове».

Понимали ли его старшие товарищи, так сказать собратья по перу, чего ему стоили такие признания, чем была обусловлена такая «манера» работы, и как вообще жилось поэту, как птицу носимую ветром, который каждый день должен был думать о том, где и как он сегодня переночует… Или считали это некой причудой молодого, «начинающего» поэта, уже создавшего такие шедевры русской лирики, каких никому из его современников создать не удавалось? Судя по тому, что «Звезду полей» издавали три года, это мало кем вполне осознавалось. Но об этом стоит говорить, ибо от этого во многой мере зависела дальнейшая судьба Николая Рубцова. Убийца поэта  пришла  на уже подготовленную почву и лишь довершила то, что свершало, так сказать общество, не без участия людей, поэта окружающих, в том числе  и близких…

Сравнивая первоначальные варианты рукописей и вышедшую книгу, меня поразило то, что научная, текстологическая работа, совершенно необходимая в постижении мира поэта, по сути, не проделана. В связи с этим нельзя не заметить и другую особенность постижения наследия Николая Рубцова, сказавшуюся в наше  литературное безвременье. Со времён первой книги о нём Вадима Кожинова («Николай Рубцов», «Советская Россия», М., 1976 г.), литературоведы о нём, за редким исключением, по сути, не писали. О поэте всё больше писали воспоминания  – то о превратностях его судьбы, то о трагической гибели, но только не собственно о стихах. То есть духовное, как часто у нас бывает,  оказалось подменённым обыденным…

Конечно, отрадно, что находятся простые увлеченные люди, подвижники, не филологи вовсе, влюблённые в поэзию Николая Рубцова, создающие рубцовские центры, предпринимающие издания книг о нём. Это своеобразная народная реакция на то упразднение литературы в России, которое уже, по сути, произошло. Логика этих увлечённых людей такова: «Оказывается, что так называемые дилетанты умеют проделать такую работу, которую не хотят, не могут или не способны выполнить некоторые образованные филологи». (Юрий Кириенко-Малюгин, «Российский писатель», № 22, 2005 г.). И всё же умиляться таким вынужденным, неестественным положениям нет никаких оснований. Особенно это касается книг о поэте, ибо не обладающие навыком литературной работы, такие увлечённые и искренние люди создают нечто самодеятельное, не постигая глубин поэзии Николая Рубцова…

Всякие же заверения в том, что поэзия-де сама за себя говорит и не требует никаких объяснений,  а заслуживает лишь восхищения и преклонения – представления обывательские, по сути, не берущие в расчёт то, как поэзия живёт в общественном сознании.

(Продолжение следует)

Петр ТКАЧЕНКО

«Неведомый сын удивительных вольных племён…»

 

Автор: Петр Ткаченко

Не порвать мне мучительной связи

С долгой осенью нашей земли…

Николай Рубцов

                                                                                               

При имени Николая Рубцова нас осеняет неотступная мысль о большом русском народном национальном поэте, появление которого по всем признакам было вроде бы невозможно и даже немыслимо после столь жестоких революционных, социальных потрясений и духовно-мировоззренческих насилий в России в двадцатом веке. Казалось, что такое чистое, поистине народное, с абсолютным правосознанием дарование уже не выберется из-под идеологических глыб, всё ещё господствовавших; искажений духовных и эстетических ценностей, нарушений их иерархии, свирепо навязываемого атеизма и искоренения народной православной веры. Поэтому современникам он представлялся поэтом ожидаемым, и в тоже время неожиданным… Видимо, действительно после долгих идеологических бесчинств в общественном сознании люди отвыкли от подлинной поэзии. Многими, даже считавшими себя литераторами, но находившимися в плену расхожих стереотипов, он оказался просмотренным. Причём, людьми, хорошо знавшими поэта и слышавшими к тому времени уже созданные им шедевры русской лирики. Это дало полное право Глебу Горбовскому честно заметить, что «многие, даже из общавшихся с Николаем, узнали о нём, как о большом поэте уже после смерти…».

Понятна причина неразличения, неузнавания современниками поэта, а значит и своего природного мира. Если обществу десятилетиями навязываются атеистические  «революционные ценности», а не народные ценности, если всё народное жестоко подавлялось, как самая опасная крамола, всё еще не прекращающееся, то передовым и прогрессивным почитается всякий маргинал, бунтарь, диссидент, разрушитель, а не созидатель, не сын гармонии, к чему истинный поэт призван по самой своей природе. В таких условиях для того, чтобы стать «прогрессивным», достаточно уверовать в какие-то идеологические догмы, случайные и далёкие от народной культуры и народного самосознания. Отсюда – целые поколения писателей, в принципе не мыслящих образами и категориями литературными, словно перед ними не стоит непреходящим уроком и примером  великая русская литература второй половины девятнадцатого века. Точно выразил это странное и печальное положение Юрий Кузнецов: «Три поколенья после Блока серы, соперника не родилось ему». Отсюда же – какое-то обывательское, позитивистское  понимание явлений духовных, как, к примеру, в суждении Сергея Викулова  о Николае Рубцове. Логика тут более чем проста – коль поэт ушёл из жизни рано, значит, он чего-то не успел: «К сожалению, поэт ушёл от нас слишком рано,  и Талант его не успел раскрыться полностью». (Николай Рубцов, «Последний пароход», М., «Современник», 1973 г.). На самом деле всё обстоит как раз наоборот. Поэт потому столь рано и ушёл, что совершил всё, предназначенное ему судьбой, что талант его полностью раскрылся, и ему собственно ничего больше  не оставалось здесь делать. И не его вина и беда в том, что созданное им,  не стало достоянием общественного сознания вовремя. Если, конечно, судить о его судьбе по самой природе поэтического творчества, а не исходить из каких бы  то ни было отвлечённых соображений. По такой логике у большинства русских поэтов талант (даже написанный с прописной буквы), «не успел раскрыться», ведь они почти все уходили рано… Но поэт обыкновенно свершает всё, ему предназначенное и вовсе не количеством прожитых лет определяется его творческий путь и подвиг. За таким расхожим суждением  о поэте угадывается даже не естественное сожаление, а просто непонимание, нечувствование того, что он совершил…

Такое неразличение того, что сделано поэтом, особенно обидно и потому, что исходило и исходит оно от людей, которые, казалось, должны были постичь масштаб его дарования, так как было, кроме того, ещё одно нечувствование  поэта – идейно-мировоззренческое, зачастую преднамеренное, выходящее из той ситуации в литературе, которая к тому времени сложилась и в которой Николаю Рубцову довелось жить и творить.

То же самое представление, но проявленное в иной форме, постоянно встречаемое в воспоминаниях о Николае Рубцове. Это – удивление якобы несоответствием стихов и его человеческого облика. Причём, в этом не стесняются признаваться даже литераторы. Приведу одно из многочисленных таких признаний, как наиболее характерное. Как видно по всему, одной из тех «экзальтированных девиц или дамочек», которые бегали в общежитие Литинститута «посмотреть на Рубцова», что раздражало поэта. Валентина Коростелёва все ещё воспроизводит своё давнее удивление: «Как, вот этот угрюмый, в серой, видавшей виды одежде… почти без волос… непонятный какой-то – и есть Рубцов?». («Российский колокол», № 1, 2006 г.). На это, какое-то и вовсе обывательское представление так и хочется возразить: а собственно, каким вы представляли поэта? Румяным, добрым молодцем, при галстуке и с визитными карточками? Так вы бегали «посмотреть на Рубцова» или послушать его стихи?  И почему вообще столь назойливо возникает вопрос о таком «несоответствии»? Ясно, что за таким удивлением угадывается то, что поэт оценивался по второстепенным, а то и вовсе случайным признакам, но не по своему главному доводу – поэтическому слову. О, как понятно нам это «несоответствие» человеческого облика писателя и его духовной мощи, скажем, в судьбе Михаила Шолохова. Оказывается, оно не такое безобидное, так как десятилетиями позволяло мордовать доверчивую читательскую публику сомнениями в «авторстве» «Тихого Дона».

Закономерно, что, впадая в такое обывательское представление, поэтесса   В. Коростелёва выдвигает абсолютно несуществующие  с точки зрения литературы «проблемы»: «Николай Рубцов ушёл и оставил в наследство, кроме щемящих душу стихов, – две проблемы. Одна: устарела ли такая поэзия в век компьютеров и виртуальной реальности? И вторая: прощать ли убийцу поэта, за что ратуют и некоторые видные писатели?» Характерно это выведение поэзии  из круга обсуждения: кроме стихов…

Что касается «прощения» убийцы, то юридическая оценка случившемуся дана и не подлежит сомнению. Ставить же этот вопрос в моральном плане можно было бы при условии, если бы происшедшую трагедию можно было бы поправить. Но, коль это невозможно, нравственная оценка её остаётся неизменной на все времена. Всякие же ссылки на наше время, как якобы отменяющее духовные и нравственные понятия  являются или лукавством или следствием идеологической ангажированности и несамостоятельности мышления. И потом, как собственно представляется поэтессе это «прощение» убийцы «по-христиански»? Кто должен её прощать: дочь, общественность, церковь или «видные писатели», почему-то оказавшиеся заодно с убийцей, а не с поэтом?…

К сожалению, это сомнение в существовании поэзии «в век компьютеров и виртуальной реальности» нисколько не является новым. Так же точно в своё время сомневались в существовании поэзии в век паровозов, при этом непременно с придыханием произносимым: «В наше время, когда…». Как видим, эти обывательские суждения о поэте и абсолютизация своего времени, в конечном счёте, проистекает от недопонимания что ли, самого существа поэзии. Поэзия, как выражение живой души, всегда противостояла бездушному прогрессу, являющегося всего лишь средством, но не целью бытия человеческого. При этом, не отменяя и не покушаясь на него, но указывая ему истинное место в человеческой цивилизации. Вспомним Евгения Боратынского:

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья

Промышленным заботам  преданы...

Как это перекликается с рубцовским пониманием в стихотворении «Поэзия»:

Теперь она, как в дымке, островками

Глядит на нас, покорная судьбе,  –

Мелькнёт порой лугами, ветряками –

И вновь закрыта дымными веками…

Но тем сильней влечёт она к себе!

В начале миновавшего железного века эта проблема со всей остротой предстала перед Александром Блоком, как «цивилизация и культура». Но даже тогда А. Блок нисколько не усомнился в том, что дело поэта не устаревает, что сущность поэзии неизменна даже тогда, когда устаревает её язык…

Неужто, лишь степень сложности технических приспособлений является основанием для того, чтобы вновь усомниться  в поэзии, не проявляя духовного стоицизма, истинному поэту свойственного и изменяя своему призванию?.. Ведь сами по себе сомнения в том, что «такая», то есть истинная поэзия устарела, уже являются её отрицанием.

Вот, что стоит за этим удивлением «несоответствия» стихов и человеческого облика поэта. Что уж говорить об обывателях от литературы, довольствующихся расхожими, стереотипными понятиями, если даже в стихах Станислава Куняева проявилось это противопоставление внешнего облика поэта и его духовной мощи:

 Он выглядел

 Как захудалый сын

 Своих отцов –

  Как самый младший,

  Третий

  Но всё-таки звучал высокий    

  смысл

   В наборе слов его

   И междометий.

О многом говорит это снисходительное «все-таки…»! Ведь за ним просматривается убеждение многих  современных Николаю Рубцову поэтов, в том числе и его московских друзей, что он – один из них, такой же, как и они, а не единственный, с только ему  предназначенной  в русской поэзии миссией. Теперь, по прошествии лет,  неловко читать какие-то и вовсе школярские  признания  того же Станислава Куняева о «недостатках» в стихах Николая Рубцова: «Немало несовершенного можно найти в книгах Рубцова. Иногда, он бывал наивен, иногда высокопарен, порой банален. Но чего невозможно найти в его поэзии – так это недуга, может быть, самого разрушительного для искусства: вируса неправды», («Воспоминания о Николае Рубцове», КИФ «Вестник», Вологда, 1994 г.). И ещё более  определённей: «Трудно сказать, какое место занимает Николай Рубцов в современной поэзии?» И немногие, совсем немногие из современных ему поэтов, смирив гордыню и преодолев самолюбие, смогли оценить значение его в русской поэзии объективно, как, к примеру, Глеб Горбовский: «Николай Рубцов – поэт долгожданный. Блок и Есенин были последними, кто очаровывал читающий мир поэзией – не придуманной, органической».

То есть, одарённые стихотворцы в этот долгий период русской истории были, но поэзии, не придуманной и органической, по сути, не было, ибо духовная преемственность  в русском народе была прервана. И многие стихотворцы, сами того не вполне осознавая, не преодолевали этот трагический, зияющий перерыв в русской культуре, а только усугубляли его. Как писал сам Николай Рубцов, цветы поэзии «как подснежники, ещё бывают занесены холодным снегом декларативного рационализма, юродства разной масти». Конечно, отдельные прорывы к подлинной поэзии были, особенно у поэтов фронтового поколения и у некоторых современников Рубцова, но цельного миропонимания, выходящего из русского мира, до него со времён Блока и Есенина не было…

Очень точно определил место Николая Рубцова в русской поэзии и самосознании Александр Романов, замечательный поэт и его вологодский товарищ: «А  в стихах его забелели обезглавленные храмы, словно вытаяли они из-под страшных сугробов забвения. Сама природа русского духа давно нуждалась  в появлении именно такого поэта, чтобы связать полувековой трагический разрыв отечественной поэзии вновь с христианским мироощущением. И жребий этот пал на Николая Рубцова. И зажёгся в нём свет величавого распева и молитвенной исповеди».

Как видим, Александр Романов оценивает Николая Рубцова не как одного из них, но как единственного, отмеченного редким Божиим даром, в творчестве которого наиболее полно и глубоко сказалось возвращение русского народа к правосознанию, к своей исконной православной вере. Видимо, поэтому ни один поэт во второй половине минувшего двадцатого века не привлекал к себе такого всеобщего, именно народного внимания, как Николай Рубцов. Такая участь позже выпадает разве только Юрию Кузнецову уже на закате русской литературы в наши дни, устроенного вполне рукотворно.

Петр ТКАЧЕНКО

Продолжение следует

Апология литературы или иноагентов?

Петр Ткаченко

Нынешнее положение русской литературы в обществе, подавленной «рынком», к ней вообще неприложимого, а также её состояние, не может не волновать людей, к ней       так или иначе причастных. Не может не порождать реакцию на это беспрецедентное вытеснение литературы из общественного сознания, всё ещё продолжающееся: «После 1991 года власть, пожалуй, впервые в истории российского государства отвернулась от литературы, избрав самую примитивную тактику: «своих» авторов вознести в классики, «не своих» пустить по миру» (Анатолий Салуцкий, «Смена матрицы», «День литературы», 10.10.2025 г.). А потому защита русской литературы, её апология в условиях «катастрофы словесности» естественна, закономерна и своевременна. Правда, понимается эта апология по-разному. И само её наличие ещё не говорит о действительной борьбе за русскую литературу, как формы народного самосознания, хотя и носит её внешние признаки.

Заведующий кафедрой зарубежной литературы и сравнительного культуроведения Кубанского государственного университета Алексей Татаринов на сегодня, пожалуй, самый активный апологет литературы, судя по его статьям в блоге, в газетах и журналах, выступлениям на конференциях. Более того, он автор монографии «Апология литературы». Всё это и его последние статьи: «О нашей пипеточной литературе», «Апология литературы», «О сложных контекстах Большого стиля», вплоть до статьи «Апология литературы» («Завтра», № 43, 2025 ), понуждает рассмотреть его методологию защиты литературы.

Всё, как и положено, в научных  обсуждениях, у него начинается с терминов,  но довольно умозрительных, не характеризующих действительное положение в литературе: «Пипеточная литература», «Большой стиль». Терминах броских, с явным признаком эпатажа. Что касается первого термина, нацеленного, вроде бы, на уничижение существующей псевдолитературы, то он малоприменим  к литературе, хотя бы уже потому, что не говорит о том, что же находится в этой «пипетке», может быть, там есть и что-то ценное. Но в таком случае можно только посетовать на его малое количество. И потом, пипетка – медицинский предмет, предназначенный для лечения, не вызывает негативного ощущения. Что же касается «Большого стиля», то и сам автор сомневается в его существовании: «Есть ли вообще Большой стиль?» Его действительно нет, хотя вроде бы, должен быть. Но на этом понятии, обозначающем нечто несуществующее, автор строит свою апологию литературы. Для учёного это не только странно, но недопустимо, ибо как в терминологии, так и в аргументации у него должно быть всё точно. На эту грандиозность замысла с «Большим стилем», не имеющего под собой никакой основы, можно сказать словами талантливого критика первой половины ХIХ века, преемника В. Белинского по отделу критики в «Отечественных записках» Валериана Майкова: «Признак  мелкого таланта – страсть  к колоссальным  трудам» (Критические опыты (1845-1847), издание журнала «Пантеон литературы», С-Петербург, 1891). Хотя декларативно, А. Татаринов точно определяет стратегические задачи «новейшей словесности», связывая их «с давно ожидаемым поворотом литературного процесса от клановых проектов к народности». Но это – декларативно. А как на самом деле, на так сказать, метафизическом уровне?..

И можно понять критика, его  жёсткие суждения о современной литературе, если, по его словам, вокруг «лишь устаревшая классика и никому не нужные современные книги» («Наш современник»,  № 4, 2018). Слышать от филолога об «устаревшей классике» странно, ибо это свидетельствует о каком-то кардинальном непонимании природы художественной литературы. В таком случае, что он от неё ждёт и побуждает к этому читателей? «Современности»? Но современность можно почерпнуть и из других, более надёжных источников. Истинная литература даёт нечто иное.

Ну, допустим, что и Алексей Варламов со своим «Одсуном» и Андрей Дмитриев с его «Ветром Трои» – это оппозиция пока не существующему Большому стилю и ничего более, а потому «неполиткорректный, кризисный разговор о таких успешных книгах совершенно необходим». А где не оппозиция? Беглое перечисление имён авторов, приобретших в информационном пространстве определённую  «репутацию», нисколько не задумываясь о том, соответствует ли эта «репутация» их творчеству. Вот и всё. На этом разговор А. Татаринова собственно о литературе заканчивается. Далее идёт, по его же словам, «позиция критика, публициста, идеолога литпроцесса», каковым автор, безусловно, является.

И тут, по А. Татаринову, главным губителем литературного процесса особенно являются патриоты, «правый фланг», «где под разными знамёнами собираются традиционалисты» («О нашей пипеточной литературе», «Литературная Россия», 16 апреля 2024 г.).  Без всяких, хотя бы самых общих аргументов и доказательств этого. Да, есть у «правого фланга» свои грехи. Они нередко впадают в догматизм, и даже в некое, я бы сказал, «патриотическое сектантство». Но разве эти грехи сопоставимы с грехами тех, кто проповедует «умную ненависть к России», кто Россию «ненавидит сердцем и умом, ждёт поражения Москвы и суда над нами»? Но это профессору А. Татаринову не претит так, как традиционалисты. Это вовсе и не разрушители литературного процесса. Хотя такая позиция – за пределами и литературного процесса, и литературы, и какой бы то ни было поэтики… Более того, он оправдывает иноагентов, так как с ними ему всё ещё не «всё ясно»: «Дело ведь не только в высказываниях о России. Важны их поэтика и дидактика, которые помещают человека в кокон неповторимой агрессивной и любимой самости, перемещают из страны, народа, и государства. Перемещают куда? Я бы назвал это место камерой гностических неврозов». Как видим, признакам формальным – «поэтика и дидактика» –  отдаётся предпочтение пред признаками сущностными, смысловыми. Но эти «поэтика и дидактика» и привели их к ненависти к России. Это и есть идеология предательства, смердяковщины, открытая ещё Ф.М. Достоевским. Что пред этим утверждение критика, что для него Большой стиль – это «презрение к бессмертию нашей души, с превращением литературы в коммерческий проект»? Ровным счётом это ничего не значит, ибо из этой декларации никак не выходит апология иноагентов.

Нет, утверждает А. Татаринов, теперь мы должны заняться исключительно разбором и анализом того, «как устроено мышление от нас уехавших». Наконец-то заняться не истинными писателями, поэтами, кто устоял в «катастрофе словесности» и которым это досталось ох, как непросто, а продолжать барахтаться в «гностических неврозах» уехавших, продолжая удерживать их в информационном пространстве, отравляя сознание читателей. Хотя сам же автор говорил «о нашей реакции на вызовы вполне состоявшихся врагов» (12 апреля 2024 ). А теперь сетует на то, что о них говорить неприлично: «Но нам говорить о них опасно. Курсовые  и дипломные работы с разбором их грехов? Лучше не надо! А в диссертациях? Поставить звёздочку? Нет. На всякий случай убрать». Это мол, уже цензура… То есть, студенты должны быть заняты разбором реальных грехов уехавших, оправданием иноагентов и ничем более… И это – апология литературы? Нет, это – оправдание предательства, вроде бы, на литературном поле.

Таким образом, А. Татаринов декларативно, вроде бы, осуждает иноагентов, их «гностические неврозы» и в то же время говорит, о якобы драгоценности их воззрений по причине «поэтики и дидактики». Как это может совмещаться - неведомо.

Но истинных писателей, поэтов во все времена не было много. Вспомним Н. Некрасова:

Попробуй, усомнись в богатырях

Доисторического века,

Когда и в наши дни выносит на плечах

Всё поколенье два-три человека.

Дело критика в том и состоит, чтобы выявлять этих немногих, но истинных писателей, а не пребывать в ядовитых мировоззренческих поветриях, в «гностических неврозах». Это и было бы действительной апологией литературы. Но этого в многочисленных статьях А. Татаринова нет, (за исключением упоминания об Андрее Антипине), несмотря на их заголовки об апологии литературы.

«Есть такой вопрос, – пишет А. Татаринов, – Россия – это антизападная крепость или  спасительный для всех шаг к всемирности?». Нет такого вопроса, – отвечу на это я со всей ответственностью. То, что Запад в очередной, уже в который раз,  объявил нам войну на уничтожение, и уже ведёт её, в которой погибают наши лучшие люди, вовсе не значит, что новые поколения школьников и студентов не должны читать «Божественную комедию» Данте Алигьери, «Дон Кихота» и многое  другое, что было прекрасно издано (и ныне издаётся) и находится в библиотеках для неленивых и любопытных.

Нет, утверждает критик. – Надо создать «Русский канон всемирной литературы», словно это возможно, по его же словам, при нынешней «катастрофе словесности». И далее – уже вовсе не о литературе, а об идеологии и политике: «Христианский запад – наш сложный союзник, сейчас он тоже под ударом». И предлагает нечто, что как литературной «алхимией» назвать невозможно, словно истинные писатели творили и творят по таким «рецептам»: «Если в стандартный курс европейского Средневековья добавить библейский пролог и византийские сюжеты, Запад сделает шаг навстречу Третьему Риму. Он начнёт работать на Русскую идею». Но Запад шаг уже сделал – на наше стратегическое поражение. Уже идёт «война с  Западом на Украине, имеющая признаки Отечественной» (Константин Затулин, «Литературная газета», № 42, 2025).

О некой «всемирной литературе», даже  «с русским вектором движения», с доктором филологии как-то и говорить неудобно, так как никакой «всемирной литературы», как и «общечеловеческого искусства» не бывает. Разве что в воспалённых и неисправимых головах глобалистов, хотя пытались ведь такую литературу делать: «Из множества национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература» (К. Маркс, Ф. Энгельс, «Манифест Коммунистической партии»). Но из этого так ведь ничего не вышло и не может выйти. Когда в советские времена выходила прекрасная многотомная серия «Библиотека всемирной литературы», она хотя и называлась так, представляла национальные литературы, а не какую-то «всемирную литературу».

«А может с Западом и не нужно бороться? Да я и не против, ведь десятки лет преподаю литературы Европы и Америки, являясь внуком известного американиста-литературоведа», – пишет А. Татаринов. Но разве из того, что автор преподаёт зарубежную литературу, следует вывод о том, вести или не вести нам войну с Западом, тем более, что не от нас, не от России это, как и всегда, зависит? Нет, не следует. Но каков эгоцентризм!..

Сама же русская литература в её вершинных творениях, в том числе и нашего времени, постигала и понимала это соотношение с Западом совсем иначе, чем его толкователи, чем это представляется теперь даже в условиях войны А. Татаринову. Приведу стихотворение выдающегося поэта нашей эпохи Юрия Кузнецова с надеждой на то, что доктор филологии, не посчитает эту уже новую классику, «устаревшей классикой», вдруг обернувшейся поразительным пророчеством. Стихотворение, написанное почти полвека назад в 1980 году, когда поэт был ещё молод, а апологет литературы, можно сказать, юным:

Для того, кто по-прежнему молод,

Я во сне напоил лошадей.

Мы поскачем во Францию-город

На руины великих идей.

 

Мы дорогу найдём по светилам,

Хоть светила сияют не нам.

Пропылим по забытым могилам,

Прогремим по священным камням.

 

Нам чужая душа – не потёмки

И не блеск Елисейских Полей.

Нам едино, что скажут потомки

Золотых потускневших людей.

 

Только русская память легка мне

И полна, как водой решето.

Но чужие священные камни

Кроме нас, не оплачет никто.

Петр Ткаченко

Еще я долго буду петь…

 

К 130-летию со дня рождения Сергея Александровича Есенина

Россия! Сердцу милый край!

Душа сжимается от боли…

С.А. Есенин

Сегодня, 3 октября с.г., исполняется 130 лет со дня рождения (28 декабря - 100 лет со дня трагической гибели) гениального русского поэта-пророка, совести и гордости нашего Отечества – Сергея Александровича Есенина.

За последние годы в печати стали появляться хранившиеся в спецхранах под грифом «секретно» или «не выдавать» материалы о трагической гибели поэта и, естественно, это повысило интерес и обострило внимание к его судьбе и творческому наследию, к нераскрытым обстоятельствам его смерти.

Версии:

Официальная и логическая

Существуют две версии о смерти Есенина: первая – официальная, общеизвестная, утверждающая его самоубийство через повешение, и вторая – убийство с последующей имитацией самоповешения.

Версия о самоубийстве впервые была высказана в акте участкового милиционера Н. Горбова, составленном в гостинице «Англетер» в день гибели, а на следующий день в «Записи акта смерти», взятом В. Эрлихом (считавшимся другом Есенина) в ЗАГСе, и в акте судмедэксперта А. Гиляровского, констатировавшего наступление смерти от асфиксии при повешении.

В этот же день (29 декабря 1925 г.) в «Красной газете» было опубликовано сообщение об этом происшествии. Версия о самоубийстве Есенина была поддержана и распространена в массовых средствах информации статьями-некрологами Л.Троцкого, Н.Бухарина, А. Луначарского, Л. Сосновского. В дальнейшем эта версия поддерживалась деятелями пролеткульта (РАПП), в воспоминаниях и мемуарах различных авторов, а также в литературоведении и даже в академическом есениноведении.

Николай Бухарин в «Злых заметках», опубликованных в «Правде» в январе 1927 года, ввёл в обиход ярлычное определение – «есенинщина» и призвал дать «залп» по ней.

Залп был дан незамедлительно по всем направлениям. Указом Сосновского, ведавшего издательскими делами, было запрещено издание всех произведений Есенина (вплоть до 50-х годов 20 века).

Был закрыт музей Есенина в Москве, созданный по инициативе его жены С.А. Толстой в 1926 году, а С.М. Эйзенштейн, С.В.Шток и Г. Янушкевич, положив в основу сценария вышеупомянутые «Злые заметки» Бухарина, начали создавать лживый кинофильм под названием «Против есенинщины».

Наконец, в усилившейся антиесенинской пропаганде на Есенина было навешено столько оскорбительных ярлыков и разной злопыхательской клеветы, что её даже неудобно повторять. Для примера приведу цитату из статьи Б. Розенфельда в «Литературной энциклопедии», изданной в 1930 году: «Богема и принимавший всё более острые формы наследственный алкоголизм (?!) привели Есенина к гибели. Под влиянием тяжёлых психических заболеваний он окончил жизнь самоубийством» (т. 4, с. 80).

Не исключено, что для укрепления официальной версии были репрессированы наиболее осведомлённые свидетели трагедии Есенина -  милиционер Н. Горбов, судмедэксперт А. Гиляревский, застрелилась на могиле Есенина Галина Бениславская, погибла Айседора Дункан, повешен или повесился Г. Устинов, исчез В. Назаров, управляющий гостиницей «Англетер», убита на квартире Зинаида Райх и расстрелян В. Мейерхольд, несостоявшийся постановщик есенинского произведения «Пугачёв», а в 1937 году расстреляны поэт и друг Есенина Николай Клюев и восемнадцатилетний сын Георгий.

…За последнее время среди литераторов и есениноведов, поддерживающих версию о самоубийстве, как это ни странно, тоже усиливается активность её пропаганды и стремление принизить значимость исследований и публикаций авторов, доказывающих убийство Есенина. Возглавлявшийся известным советским критиком Юрием Прокушевым Есенинский комитет сделал безапелляционный вывод о том, что нет «каких-либо оснований для подтверждения версии об убийстве Есенина».

В кратких информационных сообщениях В. Радзишевского в «Литературной газете» от 7 июля и С. Берестова в «Комсомольской правде» от 14 июля 1994 г. перечислены с тенденциозным акцентом «криминальные версии» о том, чем и как убивали поэта, и ни одного слова не сказано о тяжести и характере нанесённых травм, о том, когда они были нанесены – до или после наступления смерти. Авторы пишут: «Экспертиза посмертных фотографий и маской Есенина подтвердила, что повреждений в области лобной кости нет, и рукописный текст стихотворения «До свиданья, друг мой…» выполнен самим Есениным… живой кровью», которой «потребовалось две (!) капли»…

«Эти заключения не имеют научного, особенно медицинского обоснования, они извращают сущность фактов», - утверждает профессор, доктор медицинских наук, историк-литературовед, председатель Петербургского есенинского общества, председатель Петербургского отделения фонда российской культуры Фёдор Александрович Морохов (г. Санкт-Петербург) (см. его кн. «Память учит и обязывает. Правда и ложь об убийстве поэта» - Ярославль, 1995, с. 9).

Творчеством Сергея Есенина Ф.А.Морохов увлёкся ещё в студенческие годы. А когда уже в конце 70-х - начале 80-х годов в печати были опубликованы засекреченные ранее документы, фотографии, проливающие свет на внезапную смерть поэта, Морохов всерьёз заинтересовался обстоятельствами загадочной гибели Есенина. Он собрал и перечитал всё, что имеет хоть малейшее отношение к теме: воспоминания и свидетельства современников, документы судебно-медицинской экспертизы, материалы следствия, побывал в бывшей гостинице «Англетер» - последнем пристанище поэта, познакомился с фотографиями, сделанными в тот трагический день - 29 декабря 1925 года, с посмертной маской поэта.

Все собранные материалы Морохов проанализировал не с точки зрения историка-литературоведа, а как патофизиолог. Он пришёл к однозначному и твёрдому выводу:Есенин был убит с последующей имитацией самоубийства. «Об этом свидетельствуют странгуляционная полоса (след от петли), проходящая не на шее, а под подбородком, впереди правой ушной раковины к левой; тяжёлые травмы (глубокая вмятина на лбу в области переносья, предположительно от удара рукояткой нагана, выбитый глаз, рана на тыльной стороне правого предплечья), которые на основе законов патофизиологии имеют прижизненное происхождение», - пишет исследователь.

В 1987 году, выступая с докладом на ежегодных Есенинских чтениях в Ленинграде, Фёдор Александрович обнародовал свою версию убийства Есенина. Изложение его доклада было опубликовано в газете «Труд». С того дня началась борьба Морохова с теми, кто придерживается «навязанной нам властями», как считал Фёдор Александрович, официальной версии о самоубийстве поэта. Он выступил с большими статьями в «толстых» литературно-публицистических журналах «Молодая гвардия» и «Русь», печатался во многих еженедельниках, массовых изданиях. К 130 его трудам по медицине, психологии за последние годы добавилось больше десятка публикаций по есениноведению.

Судебно-медицинский и патофизиологический анализ, обобщение всех установленных травм и ранений в плане их прижизненного или посмертного происхождения и тяжести позволяет утверждать, что «вдавленная борозда», глубиной 0,3 – 0,5 сантиметра, с угловым дном, не могла образоваться от давления цилиндрической трубой. Ожога ладони не отмечено. На 4 сантиметра выше борозды, на лобной кости отчётливо виден параллельно идущий валик, что можно считать отломанной костной пластиной, верхним её краем, а нижний, вдавленный край образует борозду. На маске и фотографиях хорошо видно повреждение переносья с ямкой под бровью в углу глазницы, что и трактуется некоторыми исследователями как входное отверстие от пули. Правильное объяснение этого факта лежит на совести судмедэксперта.

На фотографиях, которые хранятся в Пушкинском Доме, хорошо видна горизонтальная рана на тыльной стороне правого предплечья с разошедшимися краями, почти до округлой формы, над глазницей большой синяк, отмеченный в акте Горбова. На посмертной маске отчётливо виден отёк век, распространившийся на щеку. Все эти травмы могли возникнуть только на живом ещё теле Есенина. Подчеркнём их прижизненное происхождение (…). Объективный анализ приведённых данных позволяет сделать вывод о том, что Есенину был нанесён сильный удар в область переносья твёрдым прямоугольным предметом. Потом уже, после наступления смерти, коченеющее тело, с согнутой в правом локтевом суставе рукой и «захватом» кистью трубы отопления, было к этой трубе привязано верёвкой «за шею с правой стороны». Об этом можно судить по странгуляционной борозде, проходившей впереди правой ушной раковины, под подбородком к левой ушной раковине и теряющейся позади её где-то на голове, повёрнутой лицом к стене.

Если предположить невероятное, продолжает Ф.А. Морохов, что Есенин даже с такими тяжёлыми травмами сумел залезть под самый потолок, высотою не меньше 4 метров и самостоятельно привязать себя верёвкой к вертикальной трубе, приняв при этом описанное положение, то при наступающем умирании и общем расслаблении мышц (релаксации) тело его выскользнуло бы из полупетли, державшей его за подбородок, и упало бы на пол.

Поэт хотел жить

В автобиографии 1924 года Сергей Есенин написал о себе, о своём жизненном пути и творчестве: «Мне пока ещё рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь моя и моё творчество ещё впереди». О «планировании» самоубийства даже намёком не говорится ни в одном произведении поэта, в том числе и в предсмертных: «Чёрный человек» и «До свиданья, друг мой, до свиданья».

Более того, с критикующим «Двойником» - собеседником, сильным врагом – «Чёрным человеком» - он вступает в единоборство в борьбе за жизнь. Прочтём ещё раз окончание гениальной поэмы, которая полна метафор и философско-психологических обобщений, поэтических откровений и художественных образов:

Чёрный человек!

Ты прескверный гость.

Эта слава давно

Про тебя разносится.

Я взбешён, разъярён,

И летит моя трость

Прямо к морде его

В переносицу…

Поэт гениально создал персонифицированный идейно-художественный образ критикующего собеседника «Двойника», при этом внутреннего, зеркального «Я», доброжелательного, объективного и внешнего, общественного «Двойника», недоброжелательного «черного человека», «негодяя», носителя зла, которого он ненавидит и активно борется с ним и бросает трость «к морде его в переносицу»…

Как известно, в литературоведении придаётся значение как бесспорному, якобы, факту, подтверждающему версию о самоубийстве поэта, предсмертному стихотворению:

До свиданья, друг мой, до свиданья,

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой,

без руки и слова,

Не грусти и не печаль бровей, -

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Ф.А. Морохов не без оснований ставит под сомнение, что это стихотворение написано Есениным, да ещё его кровью…

В самом деле, во-первых, стиль стихотворения не типичен для есенинского таланта своей прямолинейностью и обеднённостью образов и, особенно, несоответствием творческого состояния, жизненных  интересов и планов поэта. Во-вторых, о том, что оно написано самим Есениным, утверждали в своих воспоминаниях только Эрлих и Е. Устинова. Стихотворение это было опубликовано в газете на второй день после смерти Есенина. Там же было сказано, что оно адресовано Эрлиху. Но ведь Эрлих никогда другом Есенина не был! «Милым другом» поэт называл Н. Клюева.

В этом можно легко убедиться, перечитав их переписку. В-третьих, до настоящего времени окончательно не установлено, когда и как стихотворение попало в Пушкинский Дом и в редакцию газеты.

«Мне предоставилась возможность видеть это стихотворение при дневном и электрическом освещении, - пишет Фёдор Морохов. – И у меня возникли сомнения, отмеченные выше. Цвет букв похож на цвет фиолетовых чернил. Буквы сравнительно большей величины, чем обычный почерк поэта, толщина их достаточно ровная, без утолщений и неизбежных клякс, которые должны бы быть при написании свежей кровью, как известно, свёртывающейся (коагулирующей) в белковые сгустки. Написание 38 слов, имеющих 194 буквы и 14 знаков препинания между ними, без клякс от сгустков свежей крови трудно представить – это практически невозможно» (Морохов Ф.А. Память учит и обязывает. Правда и ложь об убийстве поэта. -Указ. изд., с. 25).

…Трагичность судьбы Есенина, его неожиданная и преждевременная гибель в расцвете поэтического дарования и активной творческой и общественной деятельности не является только его личной трагедией, тесно связаны с трагичностью судьбы России и русского народа, прежде всего его национально - духовной элиты.

В русской поэзии и литературе Есенин неповторим и выходит за пределы установившегося понятия о гениальности. Есенина нельзя поставить в любой ряд деятелей культуры, он уникален в поэзии и трагической судьбе, как уникальны по-своему Пушкин, Лермонтов, Л. Толстой, Некрасов, Достоевский…

Провидческий гений Есенина проявился не только в поэтическом слове, но и в прозе, драматургии, публицистике. Он обрёл новую жгучую злободневность в наше вихревое, нелёгкое время. Поездив по Европе и Америке, Есенин, с присущей ему прямотой и открытостью, с тонкой художественной образностью и публицистической остротой выразил своё отношение к загранице. В автобиографии он писал: «Мне нравится цивилизация. Но я очень не люблю Америку. Америка – это тот смрад, где пропадают не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держат курс на Америку, то я готов предпочесть наше серое небо и наш пейзаж… Это не то, что небоскрёбы, которые дали пока что только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и других».

Был ли Есенин алкоголиком?

О Есенине ещё в двадцатые годы было широко распространено представление, что он пьяница, а по клеветническим книгам А. Мариенгофа «Роман без вранья» и А. Крученых «Чёрная тайна Есенина» - даже конченный алкоголик.

К сожалению, этот ярлык поддерживают некоторые современные литературоведы и бездумно повторяют злые языки. К примеру, в своей обширной, в целом интересной статье в журнале «Литературный Азербайджан» (№ 11, 1990 г.) Г. Шипулина пытается доказать злоупотребление поэтом алкоголем в последние годы жизни и приводит в качестве «свидетельства» цитаты из воспоминаний авторов, где-то и когда-то видевших поэта в состоянии сильного опьянения.  

Скажем и мы: да, Есенин выпивал и пьяным бывал, но это происходило, как правило, в компаниях почитателей и приятелей на различных встречах, особенно в заграничной поездке по Европе и Америке с А. Дункан, которая и сама была, чего греха таить, весьма пристрастна к алкоголю.

Однако ни в одном медицинском документе, ни в одном воспоминании, исключая Мариенгофа и Крученых, не отмечено ни одного признака, характеризующего наркотическое пристрастие Есенина к алкоголю. «Он не страдал алкогольной потребностью, так называемой физической зависимостью от алкоголя, у него не было, как у пьяниц, потребности в «рюмке опохмелья» и «многодневных запоев», присущих алкоголикам, - пишет Фёдор Морохов. – Наоборот, он понимал свою слабость в противодействии компаниям его поклонников и почитателей выпить за его счёт». (Указ. соч., с. 22).

Осуждая себя в последние годы, Есенин твёрдо решил расстаться с вредной слабостью. Так, в письме Галине Бениславской в 1924 году он писал: «Назло всем не буду пить, как раньше… Вообще хочу всех привести в недоумение. Уж очень мне не нравится, как все обо мне думают… Всё это было прощанием с молодостью. Теперь будет не так».

В Ленинград Есенин приехал с большим желанием жить по-новому, с большими творческими планами, с решением создать свой журнал. Отметим также, что за последние два года Есенин написал более 100 произведений, которые являются наиболее идейными и высокохудожественными. В стихотворении «Пушкину» он так выразил своё оптимистическое настроение:

Но обречённый на гоненье,

Ещё я долго буду петь…

Чтоб и моё степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть…

…Остаётся сожалеть, что возмутительные по своей лживости наветы на гениального русского поэта не канули в историю. Взять хотя бы, к примеру, то, что до сих пор в школьных и вузовских учебниках гуляет миф о самоубийстве Поэта, причём, якобы, на почве алкоголизма… О существовании убедительных, научно обоснованных аргументов в пользу версии политической расправы над ним – не говорится ни слова.

Почитатели прекрасной поэзии Есенина должны хорошо знать, что его заказное политическое убийство – безусловный факт злой русофобии, имеющей место быть по сей день, направленной не только в адрес Есенина, но и на всё выдающееся русское национальное искусство всех времён.

Что прежде всего раздражает ненавистников Есенина – носителей либерально - космополитических воззрений? Высокая патриотическая устремлённость Поэта, его безоглядная любовь к своей малой родине – старинному селу Константиново, что привольно раскинулось на высоком правом берегу Оки. Этот край стал живым родником его неподражаемой, тонкой и проникновенной лирики. Здесь, в Константинове, Поэт «выплеснул душу в слова». Малая родина Есенина была неиссякаемым источником вдохновения. Здесь с особенной остротой переживал он встречи с родным очагом в последние годы жизни.

В Константинове сохранился дом, с которым связаны страницы жизни и творчества Поэта.

Эта улица мне знакома,

И знаком этот низенький дом.

Проводов голубая солома

Опрокинулась под окном.

 

Были годы тяжёлых бедствий,

Годы буйных, безумных сил.

Вспомнил я деревенское детство,

Вспомнил я деревенскую синь.

 

Не искал я ни славы, ни покоя,

Я с тщетой этой славы знаком.

А сейчас, когда глаза закрою,

Вижу только родительский дом.

(1923 г.)

Столь же горячо и преданно Есенин любил Россию, воспевал её трудолюбивый народ, несравненное миролюбие и красоту православной души русского человека. И ещё больше проникся к ней любовью после длительного путешествия за рубежом. Весьма показательно его признание: «Мне нравится цивилизация. Но я очень не люблю Америку. Америка – это смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держат курс на Америку, то я готов предпочесть наше серое небо и наш пейзаж. Это не то, что небоскрёбы, которые дали нам только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и других».

Выйду за дорогу, выйду под откосы, -

Сколько там нарядных мужиков и баб!

Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы.

«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?

 

На земле милее. Полно плавать в небо.

Как ты любишь долы, так бы труд любил.

Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?

Размахнись косою, покажи свой пыл».

 

К чёрту я снимаю свой костюм английский.

Что же, дайте косу, я вам покажу –

Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,

Памятью деревни я ль не дорожу?

(1925 г.).

Вместе с тем Поэт далёк от сентиментальной идеализации русской патриархальной деревни. Он видит неустроенность и безрадостность тяжкого труда крестьян, их горькую печальную долю. Это с глубокой болью в душе отражено уже в ранних стихах Есенина: здесь и крестьяне, у которых «заглушила засуха засевки, сохнет рожь и не всходят овсы»; и девочка-малютка, просящая со слезами «хлеба чёрствого кусок» у окна больших хором; здесь и деревенские парни-рекруты, которые и до «рекрутства горе маяли»; и девушка-крестьянка, чей любимый убит на войне…

…Идут годы. Меняются творческие идеалы, литературные направления. Но никогда не исчезнет в русской поэзии то великое и вечное, что Поэт назвал «чувством Родины», и что так зримо видишь в творчестве его последователей – Николая Рубцова, Ярослава Смелякова, Николая Тряпкина, Николая Зиновьева и других выдающихся русских художников слова с ярко выраженным чувством Родины – России. Поэты разных эпох, разных художественных стилей и направлений, но всех их объединяет то самое главное, неизбывное в их духовных исканиях и представлениях, что именуется просто, ясно, поэтично и трепетно – чувство Родины…

Есенин вдохновенно писал:

Но и тогда,

Когда во всей планете

Пройдёт вражда племён,

Исчезнет ложь и грусть, -

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким «Русь».

(1924 г.). Русь советская.

Владимир Юдин

«И мы сохраним тебя, русская речь…»

Статья «Словарь тревоги нашей» («Литературная газета», № 38, 2025 г.) доктора филологических наук, ведущего научного сотрудника отдела лексикографии современного русского языка Института лингвистических исследований РАН Людмилы Кругликовой не может не взволновать и не привлечь самого пристального внимания не только широкого круга специалистов, работающих со словом, с языком – лингвистов, филологов, литераторов, писателей, журналистов, педагогов, но и всего общества. Не может потому, что описанная лингвистом ситуация с изданием толковых словарей русского языка,  длящаяся уже довольно долго, кажется, беспрецедентной. В том смысле, что из практики издания словарей русского языка что-то не припоминается случая, чтобы выходил словарь языка, и при этом не указывалось, словарём какого именно языка он является…

Никакой дискуссии, никаких прений она не предполагает. Не станем же мы спорить о языке со специалистами из других областей знаний, к языку не имеющих отношения. Или опровергать оспаривание канонических, аксиомных положений, не подлежащих сомнению и пересмотру ни при каких обстоятельствах. Скорее, она требует срочного вмешательства властных структур, для исправления такого положения, когда в основу издания словарей русского языка закладываются вненаучные, догматические принципы, искажающие общую картину русского литературного языка, а значит, нашей общественной жизни…  Тем более, что подобное мы уже неоднократно переживали, о чём писал, к примеру, поэт В. Ходасевич: «Так играли словами, коверкая смыслы, коверкая жизни» («Некрополь», Париж, 1939 г.). А это потребует пересмотра и некоторых нормативных актов о языке.

Напомню, что поводом для такого жёсткого и вместе с тем обстоятельного, с точки зрения научной безупречного выступления лингвиста, стало создание информационной  системы «Национальный словарный  фонд» (НСФ), которая должна заработать в конце нынешнего года. Не надо быть ни лингвистом, ни филологом, а просто внимательным читателем, чтобы заметить неполноту названия НСФ, не указывающего какого языка этот словарный фонд является, умалчивающего о том, что это фонд русского языка. А между тем, название НСФ содержит в себе концепцию, определяющую в дальнейшем политику издания толковых словарей русского языка.

Признаться, статья Людмилы Кругликовой читается как некий лингвистический детектив, сюжет и цель которого очевидны. Они заданы уже НСФ, предпринятой вовсе не лингвистами: во что бы то ни стало сделать так, чтобы вместо толкового словаря русского языка издавался словарь государственного языка. И если иные словари ещё назывались – «русского языка как государственного», то словарь  Санкт-Петербургского Государственного университета уже называется – «Толковый словарь государственного языка Российской Федерации», без указания того, что он является словарём русского языка. Но русский литературный нормативный язык уже является государственным, и никаких иных подтверждений этого не требуется. В предпринятой же акции, под предлогом подтверждения государственности языка, закладываются совсем иные, неязыковые догматы. Составление и издание словаря языка без указания какого именно языка, –  это нечто, находящееся не только за пределами лингвистической науки, но и за пределами объективности, логики, здравого смысла, с явным душком русофобии… До такой подмены понятий, кажется, не доходили даже вульгарные социологисты тридцатых годов миновавшего века.

Кстати, этот петербургский словарь представляет собой чуть изменённый, подготовленный сотрудниками Института лингвистических исследований РАН и впервые изданный в 1998 году – «Большой толковый словарь русского языка», но уже с изменённым названием: вместо русского языка, – государственного… Поражает то, что это сделано юристами, призванными стоять на страже права и закона.

Приходится напоминать, что литературный язык, не тождественный языку художественной литературы,  –  это высшее проявление общенародного, национального языка, признанного в качестве эталона, который обслуживает все сферы человеческого общения. Он отличается обязательной нормативностью, универсальностью в том смысле, что является достоянием вне зависимости от региона, гибкостью, то есть использованием во всех областях жизни, ну и, конечно, отражающего традицию, историю  и культуру народа. Это общий язык письменности народа. Без разделения его по роду деятельности и социальному статусу. Понятие же государственный язык – отражает лишь сферу его применения и использования, в котором нет лингвистической составляющей. Это – разные понятия, которые не могут  сопоставляться и, уж тем более, подменяться один другим, как предлагается теперь НСФ. Но если это, вопреки всему,  всё-таки делается, то это, извините, напоминает мошенничество, уже довольно распространённое в нашем обществе… К тому же государственного языка как такового, без его лингвистической сущности, не существует. Оказывается, что и в такой сугубо научной, языковой области может быть мошенничество. Если и не умышленное, то всё-таки оно. Ну а как же иначе назвать всё это, когда ясное, не подлежащее сомнению понятие, подменяется ложным, к науке не имеющем отношения? Тут никакая толерантность не поможет. А может быть, именно здесь, в духовно-мировоззренческой сфере оно в первую очередь и зарождается, а потом уже охватывает все другие стороны жизни.

Детективность ситуации подтверждается тем, что словари государственного языка делаются тайно: «О работе над «Словарём иностранных слов» в нашем институте (то есть, в Институте лингвистических исследований РАН – П.Т.) знал очень ограниченный круг лиц. Сейчас также тайно ведётся работа над синонимическим и фразеологическим словарями, причём, отнюдь не специалистами в этой области. Коллегам из СПбГУ тоже не было известно о создании в университете «Толкового словаря  государственного языка». Как можно утверждать словари для «Национального словарного фонда», не известные общественности, не апробированные? Авторы и рецензенты в этих словарях не указаны. Получается, что никто не несёт персональной ответственности» (Л. Кругликова). Тайно ведь совершаются только дела неблаговидные, скажем, теракты… Детективность ситуации подтверждается и тем, что словари составлялись спешно, что такому роду деятельности вообще противопоказано. И главное – они составляются не специалистами в области языка, не лингвистами, а юристами. Удивляет и то, что отобраны и утверждены для НСФ всего четыре словаря, в то время как лингвистами были отобраны и оцифрованы 33 лучших словаря. А «Большой академический словарь русского языка», самый авторитетный среди толковых словарей, оказался неутверждённым,  хотя уже вышло с 2004 года 28 его томов из 35. Это ведь невозможно назвать некой оплошностью или недосмотром…

Вопрос о том, кому это выгодно – «их создателям и издателям» –  остаётся риторическим, так как они лишь исполнители этого странного проекта. Выгодно тем, кто стремится подменить словари русского языка словарями государственного языка. А они могут находиться не только в среде составителей и издателей.

Ну и следует напомнить, что «проблемы» с изданием словарей русского языка начались с преобразований, когда  Совет по русскому языку при правительстве (2013 г.) был заменён Правительственной комиссией, которой были вменены задачи, ей не свойственные, не организационные, а языковые. И тем самым от участия в столь важном и большом деле создания толкового словаря русского языка были, по сути, исключены специалисты по языку.

Всё это говорит о том, что борьба за наш суверенитет, за наше народное и государственное выживание сегодня ведётся не только на фронтах СВО, но и во всех сферах общественной жизни, и прежде всего в духовно-мировоззренческой, ибо в начале было слово. И какой фронт для нас может оказаться более уязвимым – пока большой вопрос…

И поскольку язык является не только средством коммуникации, но и выражением духовной природы человека и народа, предпринятая акция с неназыванием русского языка, слишком уж напоминает извечное всемирное вавилонское строительство, которое, изменяя формы, сопровождает человечество во всю его историю. Это нарушение  «закона диалектического дробления и неизбежной множественности национальных культур», о котором писал Н.С. Трубецкой, ибо «попытка уничтожить национальное многообразие привела бы к культурному оскудению и гибели» («История. Культура. Язык», М., «Прогресс» «Универс», 1995 г.).

О «русской речи», о «великом русском слове» не только как о средстве коммуникации, но как о крепости духа, непременном условии мужества и победы писала Анна Ахматова в стихотворении «Мужество», созданном в феврале 1942 года:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах.

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова, –  

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Как видим, поэт в утрате языка понимала бедствие большее, чем даже смерть отдельного человека и лишение родного крова… Неужто составители словарей государственного языка, а не русского не знают о том, что у нас сегодня «лежит на весах», неужто не ведают, что «совершается ныне» у нас в России? Не могут не знать. Не имеют права не знать. Но в таком случае, как можно точно назвать их бурную, спешную и потаённую деятельность? Ну а «юристам», дерзающим заменить словари русского языка словарями государственного языка, можно сказать строками из стихотворения Ярослава Смелякова «Русский язык»: «Владыки и те исчезали/  мгновенно и наверняка,/ когда невзначай посягали/ на русскую суть языка». «Невзначай», то есть, может быть, и из самых добрых побуждений и вполне искренне, что не меняет сути дела.

Пётр Ткаченко, литературный критик, составитель первого словаря кубанского диалекта «Кубанский говор. Балакачка».

В гостях у Пушкина

С каждым годом  на Кубани растет число тех, кто  любит и понимает великое русское литературное наследие

В Общественно-информационном центре Краснодара Союз литераторов Кубани провёл в минувшую субботу литературно-музыкальное мероприятие, посвященное  дню рождения  великого поэта А.С. Пушкина.

Участникам  была представлена  книга  Василя Коноплёва "Есть сердце, где живу я" о памятниках А.С. Пушкину, сооружённых в разных странах мира, о популярности его творчества на всех континентах

 Возникла идея - провести конкурс произведений раскрывающих значение русского языка, как языка межнационального общения,  к следующему пушкинскому дню  Ведь география его изучения и использования в последнее время  постоянно расширяется. Стихотворение поэтессы Ирины Дивной о русском языке было тепло принято слушателями.

Без тебя я – никто:

Скиталец во времени.

 Безымянный росток,

 Ни рода, ни племени.

 Пересохший ручей,

 пустыня безводная,

 пережитых ночей

 телесность бесплодная.

 

Без тебя – немота:

ни мысли, ни шёпота,

На листах – пустота,

беззвучие ропота.

Лишь с тобой, мой язык,

богатством я властвую.

Лишь с тобой, мой родник,

Живу я и здравствую!

 

Выступившие на встрече поэты и писатели, опытные и начинающие : Николай Ефименко, Алёна Мамина, Равшана Назарова, Николай Чернов, Александра Шампарова, Наталия Кузнецова, Александра Калинцева, Галина Аникушина, Зинаида Щеглова, Ольга Лиходед, Маруняк Светлана и Ирина Чернышева подчеркивали  необходимость создания на Кубани творческой среды для общения, для  чтения своих новых произведений, обмена опытом и издания альманахов.

 Слова благодарности звучали в адрес председателя  Союза литераторов Кубани Михаила  Кохновича, который много делает для развития организации литераторов  на юге России.

В конце встречи прозвучали романсы в исполнении Татьяны Лариной.  Светлые чувственные пушкинские мечты нахлынули  и взяли в плен слушателей.  Пушкинский  праздник  с каждым годом  привлекает к себе  тех, кто любит и понимает великое русское литературное наследие.

Об исторической памяти или что мы помним о том, что было сто лет назад

Прошу Вас на страницах «Новой газеты Кубани» опубликовать мою статью «Об исторической памяти, или что мы помним о том, что было сто лет назад», как реакцию на статью А. В.Дюкарева, с которой я не согласен, которая затрагивает мои личные интересы.

Примерно 70 процентов граждан современной России родились и выросли в СССР. А это значит, мы были октябрятами, пионерами, комсомольцами. Некоторые вступали в ряды КПСС. В Советском Союзе мы воспитывались на примерах из жизни героев. Где бы ни  жил человек, всегда правда о героях была одна: мы знали их по фото и учили биографии, описание подвигов и геройских дел. Знали черты характера человека, совершившего подвиг и хотели, возможно, немного, быть на него похожим. В любом случае, с детства, известные всей стране своими мужественными, трудовыми и творческими делами, люди становились нам близкими, становились нашими. Наш человек это тот, кто сражался рядом с нашими дедами и прадедами, погиб, защищая нашу Родину во время войны - Гражданской, Великой Отечественной, трудился на полях и заводах без сна и отдыха, все отдавая для победы. Так нас воспитывали, так люди становились нашими.

И сейчас, читая некоторые издания, трудно понять, откуда у людей появляется призыв помнить то, чему тот не был свидетелем, не был участником, не знаком с людьми, очевидцами событий, помнить которые призывает. Вновь и вновь в прессе появляются публикации про репрессии казаков, началом которых обозначают дату 24 января 1919 года. Вполне очевидно, отдельные казаки, как и представители других народностей и этносов, взявшие в руки оружие и направившие его против государственной власти, покинули Россию в 1920-1922 гг., или были уничтожены на поле боя при сопротивлении регулярной Красной Армии. В любом случае, на нашей земле остались те, кто воевал и устанавливал власть Советов, или принял новую власть, или смирился, или никогда не был против. Иными словами, дедушки и прадедушки нынешних «почитателей» беляков были все красные. Откуда же появились страдания по репрессиям? Кто эти люди? Если психология героев-большевиков-коммунистов нам понятна, то психологический портрет, откуда ни возьмись появившихся в 21 веке защитников контрреволюции, вызывает настороженность и недоумение.

Читаем на страницах «Новой газеты Кубани» заголовок «Скорбеть и помнить, или простить и забыть?». Сразу возникает вопрос: а почему третьего не дано? Автор с первой же строки читателя, ставит в условия примитивного выбора – либо/либо. Пытается загнать сознание в узкую колею, из которой не предполагается выход. Эта фраза – удар по свободе мысли и она воспринимается как враждебная. С такого резкого и жесткого вопроса начинается опосредованное общение с читателем. Автор не принимает во внимание, какие чувства может вызвать им заданная тема, принесенная на страницы в подобном пафосе. Чего он ждет от читателя? Фраза ниже: «Осмысление дореволюционного казачества». Читать ли дальше? Предвидится выплеск злобного антикоммунизма, недоброжелательность к другому мнению или полное его игнорирование, свободная личная трактовка исторических событий. Читаем дальше. Чтение не приносит удовольствия ни уму, ни сердцу.

«Речь идет о пресловутой «директиве Свердлова» (цитата). В издании «Известия ЦК КПСС» 6 (293) июнь 1989 г., опубликован протокол заседания Оргбюро ЦК РКП (большевиков) от 24.01.1919 с упоминанием о циркулярном письме, который в протоколе отсутствует. Имеется копия машинописного текста. Оригинала нет. Когда, кем, с какого документа сделана копия? В «Известиях ЦК…» циркулярное письмо приводится ниже протокола. В этом варианте, в других копиях, опубликованных в сети Интернет, подписей под циркулярным письмом нет. Вопрос: почему автор считает, что Свердлов имел какое-то отношение к этому протоколу и циркулярному письму, когда в архиве черным по белому написано «В протоколе участники заседания не названы»? Думается, историк должен руководствоваться фактами, и излагать только аргументированное мнение. Имеются еще странности, на которые историки не обращают внимания. Письмо начинается: «Циркулярно, секретно». Секретно. Это значит, что текст письма на политинформациях в Красной Армии не использовался. Призванные молодые солдаты/казаки громили бандитов, и ничего не знали об этом циркуляре. Историки не нашли никакой информации, кто из командиров Красной Армии в той или иной форме получил указание на основе вышеназванного циркуляра, уничтожать восставшие против власти банды. Как использовался циркуляр, где и кем именно? Это важный вопрос, потому как в протоколе кубанское казачество не отмечено. Можно с уверенностью сказать, что это циркулярное письмо никоим образом к казакам Кубани не относится, в том числе и потому, что в библиотеке исторических документов в разделах «География» и «Тематика» указаны Дон и донское казачество. О кубанских казаках – ни слова. И еще странность, которую обходят историки: оргбюро ЦК РКП (б) не представляло государственную власть, не было её частью, и не имело к ней никакого отношения. Оргбюро не могло определять политику власти, ничего не организовывало на государственном уровне. В тексте циркуляра – четкое и однозначное разделение: партия – РКП(б) один независимый социальный институт, Советская власть – другой. В начале письма говорится: «Последние события….заставляют нас дать указания партийным работникам о характере их работы при воссоздании и укреплении Советской власти в указанных районах». Историки нам недоговаривают: в 1918-1919 гг. власть была выборной, в советы избирались беспартийные, партийные, в том числе и большевики. Последние были в равной позиции с другими представителями советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов. Потому и власть называлась советская, от слова «советы». Молодым, неопытным читателям, отдельным кандидатам исторических наук, надлежало бы разъяснять, что большевики, меньшевики, эсеры, анархисты\монархисты - это одно, а власть советов – это совсем другое. Понятно, что Советская власть не руководствовалась никакими циркулярами, придуманными в секретариатах отдельных партий. Господа историки стесняются сказать, что к концу 1918 г. большевиков в советах (во власти) было всего 50%. И последняя странность, на которую хочется обратить внимание: когда впервые появились сведения о существовании циркуляра? Когда секретный циркуляр был рассекречен? С 1989 г. историки имели возможность найти информацию, сообщение о циркуляре в исследованиях Гражданской войны 50-70 гг., особенно когда отмечалось 50-летие революции и последовавшее восстановление разрушенного хозяйства в годы войны. Но ни один советский и постсоветский историк не задался вопросом изучения влияния этого циркуляра на казачество в период с 1919 по 1989 гг. Оригинал не нашли, подписей в протоколе и письме нет. Возникает вопрос: а был ли циркуляр действительно издан, подписан и направлен в партийные органы? Не подделка ли это? Видимо, информация о циркуляре появилась в конце 80-х годов прошлого столетия, тогда, когда шел развал советской страны, нашим врагам было выгодно внести раздор в общество и ввергнуть наш народ в новую пучину гражданской войны. А может быть и межнациональной.

История страны – это не только набор фактов и событий, но и источник гордости и уважения к прошлому. Историческая правда играет важную роль в формировании национального самосознания. Она является основой для создания общей культурной и ценностной базы, которая объединяет людей и способствует формированию общероссийской гражданской идентичности. Историческая память позволяет не только сохранить знания о прошлом, а также сформировать чувство ответственности за настоящее и будущее нашего государства.

«24 января 1919 года была принята директива оргбюро ЦК РКП(б) о беспощадной борьбе с казаками, участвовавшими в антисоветских выступлениях». В циркулярном письме, датированном этой же датой, после мотивированного объяснения необходимости принятия мер, конкретно указано, что требуется террор в отношении казаков, принимавших прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью, проведение полного разоружения. В соответствии с ст. 4 Закон РФ от 18.10.1991 N 1761-1 "О реабилитации жертв политических репрессий" не подлежат реабилитации лица, обвиняемые в совершении преступлений: организация бандформирований, совершавших убийства, грабежи и другие насильственные действия, а также принимавших личное участие в совершении этих деяний в составе бандформирований. Какие могут быть поминовения по казакам, которые на деньги стран-интервентов боролись с собственным народом?

Азиат Астраханов

Библиография

Указ Президента РФ от 09.11.2022 N 809 "Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей".

Распоряжение Правительства РФ от 01.07.2024 N 1734-р «Об утверждении Плана мероприятий по реализации в 2024 - 2026 годах Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей».

История коммунистической партии Советского Союза. В 6-ти т. Главн. редакция: П.Н. Поспелов т.3. Коммунистическая партия – организатор победы Великой Октябрьской социалистической революции и обороны Советской республики. Март 1917-1920 г. Книга вторая. М.: Политиздат, 1968.

Календарь праздничных дней, памятных дат и знаменательных событий Краснодарского края на 2020 год / Администрация Краснодар. Края. – Краснодар, 2019. – 208 стр.: 2 вкл. С.25.

Тихон (Шевкунов Георгий Александрович; митрополит) Гибель империи. Российский урок / митрополит Тихон . – 2-е изд. – Москва: Вольный странник, 2024. – 400 с.: ил.

Циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП(б) об отношении к казакам. 24 января 1919 г. // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 4. Д.7. Л. 5; Ф. 17. Оп. 65. Д. 35. Л. 216. Машинописный экз. Электронная версия URL: https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/465160#mode/inspect/page/2/zoom/4 (дата обращения: 01.04.2025). Доступна на официальном сайте «Электронная библиотека исторических документов». 

«Иные нужны мне картины…»

Пожалуй, у всех истинных и, тем более, великих поэтов, есть исповедальные признания в любви к дорогим сердцу местам, к родному краю, к Родине. Вовсе не декларативные, а выходящие из самой духовной природы человека, из глубокого понимания устройства человеческого мира. Иногда кажется, что это просто картины детства, воспоминания о минувшем, которое всегда дорого («Что пройдёт, то будет мило» – А. Пушкин). Но всегда они не случайны в мире поэтов, ибо, как правило, воспринимаются как ответ, альтернатива другому пониманию, неточному, а то и искаженному, и превратному, в которое так часто попадает человек во все времена под влиянием внешних обстоятельств. К примеру, у А. Пушкина:

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор.

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи,

Да пруд под сенью ив густых,

Раздолье уток молодых.

Причем, это не обязательно сельские виды, так как народное понималось поэтами не только как сельское:

Но вот уж близко. Перед ними

Уж белокаменной Москвы,

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

Ах, братцы! Как я был доволен,

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

В стихотворении «Родина» М. Лермонтова такое признание представляет собой уже явное противопоставление не иным картинам, а другому миропониманию и образу жизни:

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно.

Эту дорогую сердцу поэта картину, «многим незнакомой», он противопоставляет уже даже с гневом «свету»:

Как часто пестрою толпою окружен,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шепоте затверженных речей,

Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски.

Вот она, основная причина такого противопоставления – бездушие, утрата людьми своей исконной веры, а вместе с тем, и своей духовной природы. «Среди беспощадного света», для которого он не был рожден («Я не рожден для света»), в душе поэта всплывали иные, дорогие картины:

И если как-нибудь на миг удастся мне

Забыться, – памятью к недавней старине

Лечу я вольной, вольной птицей;

И вижу я себя ребенком, и кругом

Родные все места: высокий барский дом

И сад с разрушенной теплицей;

Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,

А за прудом село дымится – и встают

Вдали туманы над полями.

В аллею темную вхожу я; сквозь кусты

Глядит вечерний луг, и желтые листы

Шумят под робкими шагами.

 

У Я. Полонского:

Люблю колосьев мягкий шорох

И ясную лазурь,

Я не любил, любуясь нивой,

Ни тёмных туч, ни бурь.

Известно, сколь большое значение в жизни и творческой судьбе имело для

А. Блока подмосковное Шахматово. Великий поэт все еще воспринимается как «городской». Между тем, как из сорока одного года жизни тридцать шесть лет летние месяцы он проводил в Шахматове. Можно сказать, что здесь, в сельской России он вырос:

В туманах, над сверканьем рос

Безжалостный, святой и мудрый,

Я в старом парке дедов рос,

И солнце золотило кудри.

А потому вне этого сельского мира невозможно постичь его творчество, его миропонимание, его народность, в конце концов.

Петербург и Шахматово противопоставлены в его поэтическом мире. Но уже не как городское и сельское, ввиду революционной смуты, а как «тлетворный дух» и благодать Божия. В 1910 году он писал матери: «От слов, в которых я окончательно запутался и изолгался, я как от чумы, бегу в Шахматово». Он изъездил на белом коне по кличке Мальчик все окрестности Шахматова на десятки верст. Но одно место, судя по его дневникам и записным книжкам, было для него особенно дорого. Это небольшая деревня Руново, где он появлялся почему-то именно на Троицын день. Здесь родились первые строчки его будущей поэмы «Возмездие».

Примечательно, что в своих записях он упоминал о каком-то камне: «6 июня (1910) Троица. У камня под Руновым», «29 мая (1911) Троица. На камне под Руновым». Деревушки этой теперь нет. Её упразднили уже в советское время при «укрупнении». Но старожилы рассказывали мне, что там, над оврагом издавна был огромный камень, валун. Но как мы потом не искали с ними этот камень, так и не смогли его найти. Видимо, камни не только прорастают из земли, но и пропадают в ее недрах. Об этом, кстати, есть в стихотворении А. Блока «Как часто плачем – вы и я…»:

Ты будешь солнце на небе звать –

Солнце не встанет.

И крик, когда ты начнёшь кричать,

Как камень канет…

Об этом подробнее в моей книге «Никем не званый…» Александр Блок в поисках образа России» (М., «Звонница-МГ», 2023). А деревушка эта Руново была действительно одним из самых излюбленных мест А. Блока в окрестностях Шахматова, коль он ее соотносил с судьбой самой России.

1 октября 1907 года он заносит в записную книжку увиденную здесь картину: «Руново. Виденное: гумно с тощим овином. Маленький старик, рядом болотце. Дождик. Сиверко. Вдруг осыпались золотые листья молодой липки на болоте у прясла под ветром, и захотелось плакать. Когда выходишь на место срубленной рощи в сумерки (ранние, осенние) – дали стираются туманом и ночью. Там нищая голая Россия».  А статью «Судьба Аполлона Григорьева», написанную в январе 1915 года, завершает картиной, увиденной им здесь, в этой деревушке: «Я приложил бы к описанию этой жизни картинку:  сумерки; крайняя деревянная изба одним подгнившим углом уходит в землю; на смятом жнивье – худая лошадь, хвост треплется по ветру, высоко из прясла торчит конец жерди, и всё это величаво и торжественно до слёз: это – наше, русское». В простой сельской картине, внешне такой невзрачной, поэт видел величавость и торжественность…

У Н. Рубцова не было малой родины в ее привычном понимании, не было родного дома, так как он воспитывался, как сирота, в детском доме. И все же такая родина у него была – Вологодчина, село Никольское, куда он ездил в зрелые годы и где вдохновенно работал. Этот край был для него родиной, судьбой которого он поверял судьбу России. Здесь он постигал «Сей образ прекрасного мира». Этому краю он признавался в любви. И опять-таки, по обыденным меркам любил его «странною любовью»:

Тот город зеленый и тихий

Отрадно заброшен и глух.

Достойно, без лишней шумихи,

Поет, как в деревне, петух

На площади главной… Повозка

Порой громыхнет через мост,

А там, где овраг и березка,

Столпился народ у киоска

И тянет из ковшика морс,

И мухи летают в крапиве,

Блаженствуя в летнем тепле…

Ну что там отрадней, счастливей

Бывает еще на земле?

Или, как в стихотворении «Привет Россия – родина моя»:

За все хоромы я не отдаю

Свой низкий дом с крапивой под оконцем…

Как миротворно в горницу мою

По вечерам закатывалось солнце!

Иной читатель, равнодушный не только к поэзии, но и к чуду жизни человеческой вообще, для которого тайн этого прекрасного мира, кроме кроссвордов, не бывает, может сказать на это: ну что же тут любить – Пушкинский «сломанный забор» и «соломы кучи», Лермонтовский «сад с разрушенной теплицей», Блоковскую избу с подгнившим углом или Рубцовские мухи в крапиве, блаженствующие в летнем тепле? Но так скажет только циник, глубоко несчастный человек, не ведающий о том, какое это

…дивное счастье родиться

В лугах словно ангел под куполом синих небес!

Но без такой любви и родина перестает быть Родиной с ее величием и красотой. Ведь она спасается только нашей любовью. А потому эта традиция в русской поэзии является столь стойкой, продолжающаяся во времени. Как в стихах Ю. Кузнецова:
         Бывает у русского в жизни

Такая минута, когда

Раздумье его об Отчизне

Сияет в душе как звезда.

Как в стихах А. Передреева:

Еще душе так непомерно жаль

Той красоты, рожденной в чистом поле,

Печали той, которой дышит даль.

Или у А. Жигулина:

Если назначена доля

Мне умереть за нее –

Пусть упаду я на поле,

В это сухое жнивье.

Не «из полей уносится печаль», как некогда пелось, но поселяется она в душе человеческой, в которой нет «места для гнева – лишь для горечи и для любви» (Ст. Куняев). Отсюда та величавость и торжественность, как в этих стихах о Родине Н. Рубцова:

Но люблю тебя в дни непогоды

И желаю тебе навсегда,

Чтоб гудели твои пароходы,

Чтоб свистели твои поезда.

 

Петр ТКАЧЕНКО

С чем моё Отечество сравнится!

 

Грандиозная Победа в Великой Отечественной войне отстоит от нас на таком большом временном 80-летнем расстоянии, что, казалось бы, уже ничего не осталось неизвестного о героях, об этом легендарном поколении фронтовиков… Обо всех написано и рассказано. Все события долгой и страшной войны освещены и осмыслены. Так и было в течение всего послевоенного периода – имена героев и события прочно хранились в памяти народной. Пока не наступили «большие перемены», говоря словами

В.С. Высоцкого, которых он, кстати, не любил…

Но какое волнение испытываешь теперь, когда прикасаешься, пусть даже самым малым краешком, к той героической эпохе. В моем архиве сохранились две, не побоюсь этого слова, – реликвии военного времени (фотография капитана медицинской службы А.В. Чаклина и рукопись его стихов в десять страничек, отпечатанных на машинке, на уже пожелтевшей от времени бумаге).

Эту реликвию передала мне семья Красноголовых из станицы Старотитаровской. Дело в том, что капитан А.В. Чаклин был на постое в хате Красноголовых, когда освобождали Кубань от немецких захватчиков. Но примечательно то, что фотографию и стихи он прислал своим кубанским друзьям потом, в 1944 году, когда с войсками уже ушёл далеко на Запад. Видно, действительно он сдружился с этой семьей, хотя и был в станице короткое время.

А фотографию он подписал так: «Таким был один из тех, кто жил у Вас, шутил, мечтал, писал стихи в вашем доме, уютном и гостеприимном, коптил потолки в своей маленькой комнате и очень любил послушать Ваши рассказы, Ваши воспоминания, ибо тоже имел и любил свою мать.

Капитан м/с Чаклин Алекс. Вас., декабрь 1943 – январь1944 годов».

А стихотворение о своей матери он посвятил хозяйке дома в станице Старотитаровской – М.Н. Красноголовой.

Под стихами есть подписи: «г. Ленинград», «г. Сталинград». Возможно, он был родом из Ленинграда, так как стихи о матери говорили о том, что она находилась в эвакуации: «Степи и степи, снега и пурга, желтый верблюд вдали…».

Вторую реликвию мне прислал кто-то из моих адресантов, зная о том, что я собираю и издаю песни русского воинства. Это – целое собрание военных песен и стихов, двадцатипятистраничная распечатка. Причем, это были тексты как широкоизвестных песен на стихи М. Исаковского, А. Фатьянова, Я. Шведова, Л. Ошанина, Е. Долматовского и других поэтов, стихи

А. Твардовского, так и малоизвестные песни. А также – стихи, как видно, публиковавшиеся в дивизионных и армейских газетах. Таким старательным собирателем оказался сержант М.Е. Гундоров. Прислали мне и фотографию, на которой он вместе с боевым товарищем. Молодые победители мая 1945 года в Берлине.

М.Е. Гундоров был родом из села Большое Окулово Горьковской области. Боевое крещение получил в августе 1944 года. В составе 11-й гвардейской танковой дивизии 1-й гвардейской танковой армии участвовал в боях за Варшаву, Данциг, на Зееловских высотах и в Берлине. Ранен в обе руки и контужен в Берлине… По излечении вернулся в часть и служил в Дрездене до 1950 года. Работал в редакции дивизионной газеты «На разгром врага». После войны жил и работал в Нижегородской области.

Его собрание – удивительная песенная и стихотворная летопись войны. Причём, и в известные тексты вносились определенные коррективы.

С неразлучным своим автоматом

Не в одной побывал я стране,

И везде, и повсюду, ребята,

Я скучал по родной стороне.

 

Бил я немцев на улицах Вены,

В ней сады и дворцы хороши.

Только Вена, скажу откровенно,

Хороша не для русской души.

Авторство многих стихов не указано. Возможно, что некоторые из них принадлежали самому собирателю. Некоторые сопровождаются ремаркой: «Вырезка из газеты». Это может свидетельствовать о том, что набирали на компьютере эту поэтическую летопись уже внуки ветерана, понимая всю ее значимость и драгоценность.

Сам собиратель – М.Е. Гундоров – как видно, по всему, стремился к полноте отражения в песнях и стихах своего военного времени, безо всякой самоцензуры, что подтверждает такое обличительное стихотворение как «Молодые девушки»:

– Молодые девушки немцам улыбаются, позабыли девушки о своих друзьях… И за пайку хлеба вы немцу продались.

Было ведь и такое… И, естественно, – беспощадное осуждение таких девушек:

Да, вернутся соколы, смелые, отважные,

Как тогда вы будете молодцев встречать?

Ведь торговлю ласками и торговлю чувствами

Невозможно, девушки, вам будет оправдать.

Главная тема и песен, и стихов – это любовь к Родине, тоска о ней, о родной сторонке, дума о родных и близких, надежда на возвращение с войны. Одно стихотворение младшего сержанта А. Лебедева о возвращении победителей с войны так и называется «Встреча с Родиной».

Поезд наш ракетою летит,

На восток стремясь неудержимо,

Вот и Брест маячит впереди.

– Здравствуй, край родной, необозримый!

И гляжу я пристально в окно:

– С чем моё Отечество сравнится!

Грязным, не отстиранным пятном

Кажется теперь мне заграница…

Реки, рощи, сёла вдалеке,

Нивы без начала и без края

Поневоле хочется запеть:

 – Широка страна моя родная!

Эта радость и даже восторг послевоенных испытаний и утрат, так не вяжется с тем, о чем пришлось немало в свое время почитать, в основном, либеральничающих авторов. Мол, одержав Победу, русские люди, оказавшись в Европе, были прямо-таки очарованы плодами ее «цивилизации». И, в связи с этим, свое Отечество чуть ли не возненавидели. На этой «идее» строилась попытка государственного переворота «декабристами» в 1825 году после Отечественной войны 1812 года. Да и после Великой Отечественной, Второй мировой войны, немало писалось о том, что, увидев там блеск «цивилизации», разочаровались в своей Родине…

И без объяснения, конечно, того, почему такая совершенная «цивилизация» с пугающей периодичностью ввергает человечество в мировые войны. Вот и теперь, опять и снова новым поколениям, внукам и правнукам победителей приходится думать о том же… Но главное состоит в том, что ничего подобного, никакого разочарования в народе не было. Наоборот, была любовь к своей Родине, беспокойство за свою Родину, а после великих Побед в особенности: «С чем моё Отечество сравнится»!

Петр ТКАЧЕНКО

«Храня священную любовь, твердя старинные обеты…»

13-14 февраля 2025 г. в Москве,  в Литературном институте имени А.М. Горького состоялась ХIХ ежегодная научно-практическая конференция, посвященная  изучению творческого наследия выдающегося поэта нашей эпохи, нашего земляка, Юрия Кузнецова «Любовь со мною говорит…» (Любовь и красота в творчестве Юрия Кузнецова).

«Храня священную любовь,/ Твердя старинные обеты…» – эти стихи Александра Блока, как мне  кажется, определяют характер очередной, ежегодной конференции по творческому наследию Юрия Кузнецова. Или, по крайней мере, должны определять её характер, коль мы задались вопросом о «любви и красоте» в творчестве поэта, и в то же время – о его месте в русской литературной традиции. То есть, хранить «священную любовь» можно только «твердя старинные обеты», находясь в литературной традиции.

Это строчки из стихотворения А. Блока:

О, как смеялись вы над нами,

Как ненавидели вы нас.

За то, что тихими стихами

Мы громко обличали вас!

Но мы всё те же. Мы, поэты,

За вас, о вас тоскуем вновь,

Храня священную любовь,

Твердя старинные обеты…

Кроме того, здесь обнаруживается то, какую именно любовь мы должны иметь в виду – «священную любовь», где «Бог есть любовь». Но не в обыденном её понимании, где так легко уйти в биографизм поэта, до которого нам нет дела, ибо перед нами главное – его творения. Они расскажут нам о его духе, а не только о перипетиях его человеческой судьбы.

Каждый истинный поэт, тем более такого масштаба как Юрий Кузнецов, постигал своё время, свою эпоху, человека в ней, не иначе как в общем течении человеческого бытия – изначально и до сего дня. И в то же время  в неразрывном единстве личного и общего, общественного, так как человек по самой природе своей  триедин. Он – явление природное (физиологическое), социальное и духовное. Но это нерасторжимое единство в последующем стали легко разрывать, а то и преднамеренно противопоставлять альтернативно, что неизбежно оборачивается такими явлениями в реальной жизни, которым трудно найти объяснения.

Именно потому, что Юрий Кузнецов воспринимал человеческое бытие в его непрерывности и в то же время не отделял личного от общественного, социального, любовь в его стихах может показаться какой-то жёсткой и даже жестокой. Прежде всего, для него самого, как, скажем, в стихотворении «Жена». В самом деле, разве эти строчки о любви:

Вот лист, а вот перо, а дальше ветер,

А дальше серый  пепел и зола.

Я за словами так и не заметил,

Как жизнь прошла… И надо же! Прошла.

А далее – собственно о любви. Но довольно необычной и даже странной:

А ведь она сияла самоцветно,

Девицы-птицы пили молоко.

И не одну любил я беззаветно,

Хотя и на лету, но глубоко.

 

…Дух на излёте, а в душе смущенье,

И в ноздри бьёт стыда сернистый пар.

От женщины осталось отвращенье –

Вот Божья кара или Божий дар.

Порой он даже как бы отказывался от любви, от которой остались лишь «сердечные руины». Как в стихотворении «Воспоминание в горах»:

                        Мне хотелось удержать покой,

                        А не только горы и долины.

                        Не судьба! И я махнул рукой

                        На свои сердечные руины.

Как видим, это совсем не то, что мы привыкли встречать в русской поэзии: «Я встретил вас – и всё былое…». И не то, что в иронических стихах С. Есенина: «Ты моя ходячая берёзка создана для многих и меня». Ведь он-то и о любви говорит не иначе как с высоты всего мироздания, глядя «в кривое зеркало Вселенной»:

                        Глядел в кривое зеркало Вселенной

                        И наблюдал за нашей жизнью бренной.

                        Где шла ко мне из бездны бытия

                        Единственная женщина моя.

                        Навстречу шла. Она была прекрасна,

                        Как образ, предназначенный судьбой.

                        Но робот стронул на волос пространство,

                        Она прошла – я встретился с другой.

Но это уже – из  области идеала, который всегда остаётся недостижимым. И всё же он возвращается к извечному представлению, хотя и трагическому:

                        Проходя мимо лжи и неверья

                        И свистящих камней бытия,

                        Я упал перед запертой дверью,

                        За которой – огонь и семья.

Можно было бы посчитать, что «сердечные руины» в мире поэта возникают от общего неблагополучия земного мироустройства. Отсюда якобы происходит это противоборство и даже конфликт. Есть это противоборство и в стихах Юрия Кузнецова, в стихотворении, ставшем песней:

                Ветер пустую коробочку гонит

                Мимо открытых ворот.

                Сокол идёт и головушку клонит,

                Мимо меня не пройдёт.

Любимая на часок варит «любовное зелье», острыми гвоздями прибивает его тень, то есть душу, к полу, чтобы «никуда уже сокол залётный не улетел от меня». Но «он одолел твои тайные козни, встал и тебя разлюбил». Это могло бы показаться лишь неким магическим действом, ворожбой, если бы такое противоборство мужчины и женщины не было присуще самой природе человеческой. Вспомним, что в книге Бытия Ветхого завета змий говорит, соблазнив женщину тем, что сказал: «вы не умрёте» и «будете как боги»: И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем  её (3:15).

Признаться, я был в своё время озадачен, записывая кубанские народные песни, в том числе и свадебные, встречая это противоборство в их текстах. Когда сваты уничижительно называются мазурами, то есть людьми лёгкого поведения (от – мазурки), это хоть как-то понятно, но они называются ещё и «врагами». А на второй день свадьбы, когда в шутовской форме разыгрывалась драма жизни первого дня, использовалась даже некая самодеятельная пушка. Это я ещё застал в 1960-е годы в родной станице.

В связи со всем этим надо хотя бы в самых общих чертах коснуться местоположения мужчины и женщины в мире, в том виде, в каком люди осмысливали его изначально. И что оказалось со временем заслонённым многими мыслительными напластованиями, по сути, искажённым. Между тем, как это изначальное положение имеет самое прямое отношение к нашей нынешней жизни и оборачивается такими явлениями, которые действительно невозможно объяснить без него.

Разумеется, здесь необходимо обратиться к книге Бытия Ветхого завета, с надеждой на то, что современные читатели понимают Библию не только  в смысле историческом, когда-то бывшем, но как содержащей в себе архетипы поведения людей, сопровождающие человеческое сообщество во всю его историю, вплоть до сегодняшнего дня.

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (1:27). «И вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек  душею живою» (2;7). Заметим, что Господь наделяет человека живой душой. Но ничего не говорит о его разуме. Более того, Он не надеется на разум человека. Иначе, зачем Он так подробно объясняет Ною, как надо строить Ковчег для своего спасения. Для нас же главное в данном случае состоит в том, что Господь творит единовременно и равноправных мужчину и женщину.

Потом он сотворит зверей и птиц, и только тогда обнаружит, что нехорошо человеку быть одному и начнёт творить жену. Не женщину, так как он её уже сотворил, но жену, «помощника по нему».

По синодальной Библии как дореволюционного так и нынешнего времени издания это выглядит так:

«И навёл Господь Бог на человека  крепкий сон; и когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию» (2:21).

И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привёл её к человеку (2:22).

И сказал человек: вот это кость от костей моих и плоть от плоти моей;  она будет называться женою: ибо взята от мужа» (2:23).

По такому переводу Библии можно понять так, что Господь, усыпив человека, совершил некую операцию по сотворению жены из ребра мужа, словно под наркозом. Совсем иначе выглядит творение жены в неисправленной, дораскольнической Библии (Собор 1666-1667 гг.). Я сравниваю тексты по Библии 1663 года:

«Адаму же не обретеся помощник подобный ему. И наложил Бог исступление на Адама, и успе, и взял одно из ребер его, и исполни плотию место его». То есть, Господь не просто усыпил человека, но наложил на него некое исступление.

«И созда Господь Бог ребро, еже взя от Адама, в жену и приведе ю ко Адаму». И главное: после этого человек «прилепится к жене своей: и будета два в плоть едину». Сравним: если в синодальном тексте говорится «будет одна плоть», то в неправленном тексте говорится «два в плоть едину». Иными словами, если древний текст предполагает, что муж и жена, соединившись, не теряют своего личностного начала, их по-прежнему остаётся «два», двое, то синодальный текст индивидуальность мужа и жены опускает: «будет одна плоть». Различие, как видим, не то что существенное, но радикальное. Тем самым создаётся положение, предполагающее борьбу полов, а то и отказ от своего пола. Хотя первоначально такой борьбы не предполагалось: «два в плоть едину». Здесь, как мне представляется, находится та смысловая лазейка, которая во временном развитии и приводит к тем гендерным безумствам, которые периодически охватывают человеческое сообщество.

Итак, прежде чем усыпить человека, Господь накладывает на него некое исступление, неистовство и даже безумие, что опускается в синодальном тексте Библии. Это исступление имеет не только библейское объяснение, но и литературное. В частности, в стихотворении «Аттис» Валерия Катулла, родившегося до явления Христа. Прекрасный юноша Аттис, отвергнутый Венерой, впал в неистовство, покинул родину, вступив в священную рощу богини Кибелы во Фригии. Не справившись с этим неистовством, он оскопляет себя, меняет свой пол. Но когда неистовство прошло, стал горько раскаиваться в том, что он с собой сделал.

Это стихотворение Катулла переводил Афанасий Фет: «То безумством подстрекаем со смятенною душой/ Острым он кремнем отторгнул признак пола у себя». Но А. Фет оставил нам и примечательные комментарии к своему переводу: «Если безумие присуще человеческой природе и кому-нибудь необходимо безумствовать, то дай Бог, чтобы этим безумцем не был я». Тем самым поэт признавал неизбежность этого исступления и неистовства в человеке. И весь вопрос состоит в том, справляется ли он с этим безумием или падает под его бременем.

Далее А. Фет пишет, пытаясь прояснить природу этого явления: «Выдумывать природу вообще нелепо, а тем более в искусстве. Если нельзя её понять, то отрадно заглянуть в её лабораторию. Здесь в человеческой области мы постоянно натыкаемся на двойственность животной души и человеческого духа, вечная борьба между которыми по-уличному называется свободной волей» (Перевод А. Фета в книге: Александр Блок, «Катилина», М., «Прогресс-плеяда», 2006). То есть, речь идёт об извечной борьбе за сохранение человеком своей духовной природы, о стремлении человека остаться на той духовной высоте, на которой он находится изначально. Это – брань духовная, как называют её люди духовного звания и призвания.

К стихотворению Катулла «Аттис» обращался и Александр Блок в очерке «Катилина». Об эпохе древнего Рима, отличавшейся «повсеместным падением нравов  и ростом  самого ужасного разврата». Он соотносил ту эпоху со своим  революционным временем, находя их аналогичными: «Глаза Рима, как и наши глаза, не видели этого: а если кто и видел, то не умел предупредить страшной болезни, которая есть лучший показатель дряхлости цивилизации: болезни вырождения. За этим опошленным  словом стоит довольно жуткое содержание».

Примечательно, что очерк о древнем Риме «Катилина» А. Блок пишет в 1918 году, когда, казалось бы, он уже осмыслил свою революционную эпоху, создав поэму «Двенадцать», стихотворение «Скифы» и написав статью «Интеллигенция и революция». И вдруг, словно спохватившись, что без этой физиологической составляющей постижение эпохи будет неполным, с увлечением пишет очерк «Катилина», о нравах и древнего Рима, и современного ему общества. И даже приходит к довольно резкому и обидному для нас, филологов выводу: «Право иногда может показаться, что учёных филологов преследует одна забота: скрыть сущность истории мира». А я, с учётом уже последующего опыта добавлю: скрыть духовную природу человека… А эта «сущность мира», устройства человеческого общества заключается в том, что с разложением «элиты», то есть руководящей и правящей части общества неизбежно следуют социальные катастрофы, вплоть до крушения государственности. Как в древнем Риме, так и в последующие времена.

Об этом же думал и писал Юрий Кузнецов: «Я в будущем увидел  человека с печатью вырожденья на челе». И что очень важно: причины этой страшной болезни вырождения он видел в утрате цельного восприятия мира со времён библейских, в утрате веры и в утрате человеком своей духовной природы.

                От вечной книги дым валит,

                В ней выгорают строки.

                Мир покосился, но стоит…

                Ещё не вышли сроки.

Как видим, Священное Писание, первоначальный текст Библии не дают никаких метафизических оснований для тех гендерных заморочек, носящих все признаки вырождения человека, которые периодически охватывают человеческое сообщество, а ныне приобрели угрожающие масштабы. Эти гендерные заморочки не есть явление только нашего времени, а присущи человеку изначально. И весь вопрос состоит в том, в какой мере, в каких масштабах они охватывают общество. И находит ли человек в себе силы для их преодоления. При абсолютном преобладании они могут привести и к гибели человеческой цивилизации. А потому без возвращения к их первоначальному смыслу, их невозможно понять, невозможно противостоять этой болезни вырождения.

В заключение хотел бы отметить очень важную особенность постижения наследия Юрия Кузнецова. Чем больше проходит времени, тем его творчество открывается  всё новыми смыслами и значениями, о которых мы раньше и не думали. В связи с этим надо отметить исследования последнего времени. Это –  статья Андрея Воронцова «Не все мы умрём…». Тайна апостола Павла в поэзии Юрия  Кузнецова», («Наш современник», № 11, 2023). И исследование Вячеслава Лютого  «В складках земли. Метафизика стихотворения «Поэт и монах», («Наш современник, № 11, 2024). А ведь это – последние стихи Юрия Кузнецова, по сути, его завещание всем нам. Говоря о соединении метафизики родового начала с Православием в его творчестве, Вячеслав Лютый не без оснований отмечает: «И внезапно выяснилось, что литературное сообщество не готово воспринять нравственную определённость столь высокой концентрации».

Что же касается соотношения в творчестве Юрия Кузнецова традиционного и новаторского, то мы должны со всей определённостью отметить, что у него нет формальных признаков новаторства на уровне поэтики. Как в начале его творческого пути, так и в последующем. Его новаторство заключается в том, что он настойчиво и последовательно возвращал нас, читателей к тем духовным основам нашего бытия, которые в силу нашей истории и судьбы оказались заслонёнными иными, далеко не основными представлениями о жизни человеческой, а то и просто оказались искажёнными.

Это говорит о том, что наследие Юрия Кузнецова, как выдающегося поэта нашей эпохи, второй половины ХХ века, теперь нам так необходимое, будет и в дальнейшем открываться всё новыми смыслами, помогая нам разобраться в нашем пока ещё невнятном времени.

 Пётр ТКАЧЕНКО

 

«Не жди последнего ответа. Его В сей жизни не найти...»

Наконец-то, предпринята попытка обсуждения современной литературы, каких у нас уже давно не было. Имею в виду статью Вадима Левенталя «Вопросы без ответов. О прозе тридцатилетних», («Литературная газета», N 12, 2024). В качестве постановочной задачи автор статьи справился с ней, можно сказать, хорошо: привлёк внимание к именам молодых авторов, к их произведениям, определил те или иные преобладающие темы. Кажется, можно надеяться на то, что серьёзный разговор о современной литературе продолжится. И всё же я обязан высказать некоторые, методологические что ли замечания, без учёта которых, разговор о литературе может оказаться, по нынешнему обыкновению, каким-то внелитературным.

Прежде всего, почему рассматривается только творчество «тридцатилетних», если уже в начале обсуждения автор статьи и сам сомневается в том, существует ли «какая-то такая специфическая проза тридцатилетних»? Если о ней говорят, то это вовсе не значит, что она действительно существует. Это уж особенность нынешнего информационного пространства: не быть, а казаться. Но в литературе не всё «изготовляется руками» и уж тем более исключительно при помощи информационных средств... Если рассматривать только этот аспект современной литературы – творчество «тридцатилетних», – то напрашивается вопрос: если такое явление действительно существует со своими особенностями, то в отличие от чего и в сравнении с чем проявляются его особенности? Разумеется, в русле общего состояния литературы и положении её в обществе. Без учёта этого, невозможно рассмотреть глубоко и творчество «тридцатилетних». Текстуально, без восхищения их молодостью самой по себе и без зависти к ней, так как она внелитературна, критерием оценки литературного творчества не является и быть не может. Видимо, это последствия той «проблематики» – «Отцы и дети», – которая давно занесена в нашу литературу и которая вовсе не является безупречной. А с точки зрения духовной природы человека – во многой мере даже ложной...

Впрочем, это всегда понималось в русской литературе. Талантливый критик Валериан Майков в связи с этим писал: «Единственный положительный признак появления в обществе настоящего «молодого поколения» есть появление новой сознанной и переживаемой мысли. Лета в этом случае ничего не значат. Можно быть очень молодым и в то же время совершенно чуждым современным идеям, чувствам и стремлениям. Можно быть очень старым летами и вместе с тем сознавать современность и чувствовать её глубоко» (Сочинения В. Н. Майкова в двух томах, том первый, Киев, 1901).

И заметим, молодой критик Валериан Николаевич Майков (1823-1847) не кичился своей молодостью, её как бы и не замечая, но давал пусть и не столь развёрнутые, но точные оценки литературным явлениям своего времени. Между тем как и прожил он всего 24 года, не став даже «тридцатилетним» (погиб в результате несчастного случая, утонув в пруду в Ропше под Санкт-Петербургом). Но уже поработал редактором отделов критики журналов «Финский вестник» и «Отечественные записки» после ухода из журнала В. Белинского. О нём успели высказаться многие выдающиеся писатели того времени. Скажем, Ф. Достоевский: «Много обещала эта прекрасная личность, и, может быть, многого мы с ней лишились». Фёдор Михайлович принял самое деятельное участие в сохранении его наследия. Причём, в самый трагический период своей жизни, когда он был арестован по делу Петрашевцев. В письме к брату в день своей казни, по сути, в завещании, он думал о В. Майкове: «У меня взяли при аресте несколько книг, из них только две запрещённые. Но вот просьба: из этих книг одна была: сочинения Валериана Майкова; его критики – экземпляр Евгении Петровны (матери В. Майкова – П. Т.). Она дала мне его как свою драгоценность. При аресте я просил жандармского офицера отдать ей эту книгу и дал ему адрес. Не знаю, возвратил ли он ей. Справься об этом! Я не хочу отнять у неё это воспоминание». Это были оттиски статей В. Майкова, переплетённые в книгу.

И главное. Читая этот внушительный двухтомник В. Майкова, нельзя не удивляться не только глубине его мыслей, но и объёму им сделанного в столь молодые годы. Кто из нынешних «тридцатилетних» может предъявить если не нечто подобное, то хотя бы приближающееся к нему? Это вовсе не в укор ни «тридцатилетним», ни «сорокалетним». Их можно понять и войти в их положение. Ведь они живут в той ситуации и с тем «наследством», которые им достались. И это не их вина, а скорее, беда. И их, и наша общая. Литература не может жить и продолжаться по законам «рынка», являющегося формой её подавления. Не могут быть эстетическим критерием её оценки ни «рейтинги продаж», ни бесконечные, как правило, корпоративные премии, не имеющие общественного значения. Справедливо говорит Женя Декина, что литературный процесс сейчас «формируют, к сожалению, не критики и даже не издатели, а финансовые потоки и пиар-менеджеры» («Литературная газета», N 10, 2024). Ну какой же при этом может быть литературный процесс? Это уже нечто совсем иное. И об этом надо говорить честно. Но «тридцатилетние» в нём живут, подстраиваются под него, тем самым полагая, что они входят в литературу. Но входя в эту, неестественную для литературы ситуацию, они никуда не входят... «Рынок» же предполагает «шумиху и успех», когда сами тексты мало что значат; предполагает позорное положение «ничего не знача, быть притчей на устах у всех», о чём в стихах Б. Пастернака: «Цель творчества – самоотдача/ А не шумиха, не успех./ Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех».

Но когда то, что позорно вдруг начинает почитаться в обществе престижным – это уже действительно беда. Ведь тот массив текстов молодых, который мы сегодня имеем, – это, как правило, та «книжная продукция», которая прошла неестественный отбор «рынком» и якобы «спросом», словно этот «спрос» не регулируется и не формируется преднамеренно под этот самый «рынок». Такой «рынок», к литературе не приложимый вообще, побеспощаднее всякой регламентированной и узаконенной (о, ужас!) цензуры. А молодых и талантливых надо поискать, так как они, как правило, не подходят к такому «рыночному» пулу. Издать сегодня, при всеобщей грамотности, никчёмную книжку, не имеющую никакого отношения к художественной литературе, ничего не стоит. Но не всё написанное и опубликованное является литературой. А потому рассматривать вполне серьёзно всякую творческую несостоятельность, а то и глупость, в качестве литературы, по крайней мере, опрометчиво. Не полнотой всего написанного определяется явление, а творчеством наиболее талантливых в нём. А их, как и всегда, может быть, и есть-то всего два-три, не более... Их то и надо выявить. Этому и должна послужить данная дискуссия. Не общие черты поколения «тридцатилетних» заметить, а выявить таланты, ибо только ими определяется поколение.

«Общая картина» явления складывается из творчества наиболее одарённых и никак не иначе. Все пишущие далеко не все писатели... Увы, так бывает во все времена. Слух поэта «чует» происходящее, а не всякого пишущего, возомнившего себя «писателем» без всяких на то оснований. Как у молодого ещё А. Блока (1901 г.): «Не жди последнего ответа,/ Его в сей жизни не найти./ Но ясно чует слух поэта/ Далёкий гул в своём пути».

Читая тексты молодых, складывается впечатление, что они не читают предшествующей им литературы вообще, не считая это нужным и обязательным для писателя, абсолютизируя своё время.

Да, конечно, литература выходит из жизни, но не в меньшей мере – из литературной традиции, из духовного творческого опыта. И тут не может быть безоценочных суждений об их писаниях. Только в качестве констатации факта. Здесь-то и начинается серьёзный разговор о литературе. И подчас нелицеприятный. Если, скажем, «тридцатилетние» перестают обращаться к истории, не пытаются переосмысливать её, если этот «поток иссяк», то мало указать на это, но совершенно необходимо дать ему оценку, так как история в творении художественном не является только темой. Там, где историк заканчивает своё дело, писатель его только начинает. Истинный талант рассматривает жизнь человеческую в её непрерывности и единстве – изначально и до сего дня. Это понимал уже великий В. Белинский при всей его увлечённости «социальностью» и «революционностью»: «Можно судить обо всём, но ничего нельзя мерить на аршин своего времени; иначе род человеческий начнётся только с нас, а его истории – как не бывало!» (сс. в 9 томах, М., «Художественная литература», 1982, т. 9).

Если самой распространённой темой творчества «тридцатилетних», как отмечает Вадим Левенталь, являются «болезненные отношения с родителями», если эта тема стала «лидером», то мало зафиксировать этот факт. Но надо сказать и о том, что факт этот печальный, и почему. Не верить же критику, прочитавшему девятнадцать (!) книг молодых, у нас нет никаких оснований. Надо бы деликатно не напомнить, а поведать молодым авторам, что самоутверждение через свержение родителей обманчиво и ложно. Ведь это нарушение пятой заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, и да долголетен будешь на земле». И пояснить мудрость заповеди. Ведь почитание отца и матери нужно не родителям, а тебе. Тебе будет благо от этого, а не им, уже свершившим свой земной путь...

Словом, не «темой» и не «возрастом» едиными определяются писатели теперь, как и всегда. В связи с этим мне вспоминается широкое совещание молодых писателей конца семидесятых годов, которое проходило в Софрино. Я участвовал в нём, будучи ещё студентом Литературного института. Меня тогда удивило то, что критик В. Бондаренко носился с темой «проза сорокалетних». Но и оглянуться не успели, как «сорокалетние» стали «восьмидесятилетними»... Когда молодые писатели стали очень уж настойчиво и безапелляционно позиционировать себя в качестве «новых реалистов», я почитал их писания и, к сожалению, пришёл к выводу, что это всё-таки не «новые реалисты», а «новые нигилисты», с полным набором догматов нигилистов предшествующих. Рассмотрел по возможности текстуально, а не исходя из «общей картины» (журналы «Стратегия России», «Потоп и берега», NN 8, 9, 10, 2021, «Новые реалисты» или «новые нигилисты»?, «Дальний Восток», N 4, 2023). Какова «общая картина» этой литературы мы можем узнать лишь из творчества наиболее одарённых из них, с удивлением обнаруживая то, что нового они привносят в мир. А не роясь подчас в явном барахле всего написанного, помеченного ярлыком «тридцатилетних»... При нынешних электронных информационных средствах с их тотальным контролем, управлением смыслами, нарушением иерархии ценностей, проблемы наши стали в большей мере не литературными, а информационными, не разрешив которых нам не добраться до литературы. Это проблемы уже не столько литературы, сколько организации информационного пространства. А потому теперь, у писателей, «тридцатилетних» тоже нет более важной задачи и заботы, чем «не мысля гордый век забавить» (А. Пушкин), возвращать литературу к своей образной природе, помня о том, что выполнять свою миссию она может лишь в той мере, в какой остаётся литературой.

Петр ТКАЧЕНКО

Вначале было «Слово»

Читательский отклик

У литературы же нет другой заботы,
кроме как о душе человеческой.
Пётр Ткаченко

Неспроста именно так назвал вторую главу писатель, критик и публицист Пётр Иванович Ткаченко в своей книге «Поиски Тмутаракани». По «мысленному древу»: От «Слова о полку Игореве» до наших дней». В своей литературно-критической повести автор пытается раскрыть основу и предназначение величайшего творения мировой литературы, чьё авторство и поныне остаётся загадкой, а именно древнерусскую поэму «Слово о полку Игореве», рассматривая её через призму духовно-мировоззренческих принципов нашего общества. Общества, которое существовало со времён пораженческого похода на половцев князя Новгород-Северского Игоря Святославича и по наши дни, «когда человеческой душе становится неуютно на земле». Но чтобы в наше непростое время чувствовать духовную опору, необходимо вернуться к истокам и обратиться к «Слову».

Казалось бы, о чём ещё можно рассуждать в отношении великого произведения, когда на протяжении уже более двух веков пытливые умы и высоко авторитетные учёные разобрали его по буквам. Когда Институт русской литературы под эгидой Российской академии наук подвёл итоги художественного освоения исторического памятника и выпустил в свет «Энциклопедию ״Слова о полку Игореве״» в пяти томах. Но Пётр Иванович в своей литературно-критической повести призывает нас снова обратиться к истокам великой русской литературы, к тексту древнерусской поэмы, потому как «Слово» содержит в себе код нашей духовной сущности, нашего бытия, народного развития во времени через века, вплоть до сегодняшнего дня» (П. И. Ткаченко). Призывает и в то же время сожалеет о том, что к духовному постижению «Слова о полку Игореве» наше общество не готово по причине настойчивого вытеснения из его сознания и из образования великой русской литературы, сопоставляя её гонение в наши дни со словами из Апокалипсиса. В свою очередь автор повести, сохраняя духовный настрой утверждает, что «Слово» действительно исполнено какой-то поразительной, неизъяснимой силы притяжения даже тогда, когда люди не вполне понимают, о чём в нём говорится. Каждый приходящий к нему, берёт из него себе не столько, сколько в нём есть, а сколько может взять…» (П. И. Ткаченко).

Имея к себе огромное пристальное внимание культурной и научной общественности «Слово о полку Игореве» до сих пор остаётся великим, но до конца не изученным творением литературы по причине трудности прочтения или непонимания значения того или иного слова или выражения в тексте. Многие пытливые умы и неравнодушные исследователи сакрального смысла великого творения позволяли себе вносить изменения в исходный текст «Слова». Но только не Пётр Ткаченко. В его сознании «эта маленькая книжица – древнерусская поэма «Слово о полку Игореве, Игоря сына Святославля, внука Ольгова» конца XII века, точнее – 1885 года» имеет огромную значимость, её текст изначально совершенен. Многолетний опыт изучения литературных произведений всемирно известных поэтов и писателей, знание библейской литературы позволяют автору книги «Поиски Тмутаракани» утверждать, что уменьшение количества «тёмных» и невнятных мест в тексте древнерусской поэмы лежит на пути постижения её духовной основы.

Из многочисленной когорты исследователей и учёных лишь единицы обращались к христианской основе древнерусской поэмы. В их числе и Пётр Иванович. Приводя аналогии из библейских текстов, он аргументировано доказывает, что «Слово» имеет духовное содержание, и предлагает на суд читателя прочтение отдельно взятых его отрывков и фраз с детальной их расшифровкой. За изображение в образной форме похода князя Игоря, за его высший духовный и христианский смысл он присваивает наивысшую оценку автору древнерусской поэмы и считает его гением. Основываясь на убеждении, что литература всегда стояла на защите как человеческой души, так и веры, автор книги сравнивает битву с погаными на реке Каяле у Дона Великого с бранью духовной, борьбой с дьявольской нечистой силой против искажения духовной природы человека.

В повести приводится детальный анализ отрывка текста поэмы с целью выяснить, какая существует взаимосвязь между древнерусским песнотворцем Бояном и гениальным автором «Слова о полку Игореве». В результате осмысления текста поэмы выясняется, что автор «Слова» является последователем Бояна. Анализируя текст великого творения, приняв за основу его духовное начало, Пётр Иванович Ткаченко даёт возможность узнать любознательному читателю значение и доселе неразгаданный смысл, скрытый в словах «Боян же, братие, не десять соколов на стадо лебедей пущаше». Автор утверждает, что не останется «тёмных» и неразгаданных мест в древнерусской поэме, если её рассматривать с точки зрения христианского понимания мира, христианской веры.

Собрав воедино сведения древних источников и результаты современных исследований, автор повести пытается определить точное место расположения «вечного града» Тмутаракани. Разыскивая свою Тмутаракань, Пётр Иванович предоставляет возможность ознакомиться читателю с подробной исторической справкой о существовании грозного Хазарского государства со столицей Итиль. В конечном итоге автор приходит к выводу, что «Тмутаракань в «Слове» является понятием исключительно духовно-мировоззренческим» и «складывается впечатление, что Тмутаракань находится на Дону, Тмутаракань не географическая и не историческая, а духовная. Она – действительно везде и всюду, а не только там, где теперь таится Тамань».

Твёрдая уверенность писателя в том, что текст древнерусской поэмы необходимо рассматривать исключительно с позиции духовного мировоззрения, позволяет ему строить личные гипотезы и доказывать их, используя в качестве аргументов выдержки из древних творений, будь то Лаврентьевская летопись или «Повести временных лет», Священное Писание или «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Любопытному читателю будет очень интересно узнать, каким образом автор выстраивает логическую цепочку взаимосвязей между вышеупомянутыми шедеврами древнерусской словесности и библейской литературой.

Опираясь на исследовательские труды учёных мужей в лице академиков, историков и археологов, автор повести определяет границы областей бывшей Хазарской империи, повествует об уникальном историческом явлении под названием «хазарская химера» и о том, чем во все времена грозило обращение народа в другую веру, его поклонение «иным богам».

В своём высказывании: «Борьба за сохранение своей веры, своего Богом данного образа жизни, сказали бы сегодня, за сохранение своего менталитета, собственно, права на жизнь, является основной темой русской литературы», автор констатирует, что русская литература занимает центральное место в духовной и интеллектуальной жизни современного общества. Автор приводит веские доказательства того, как, перемещаясь во времени по «мысленному древу», возрождается в вершинных творениях мастеров художественного слова и проявляет себя синдром «хазарской химеры». Исходя из предложенных читателю аргументов, автор повести приходит к выводу, что сознательное умалчивание несуществующей уже более тысячи лет «хазарской истории» продолжает кем-то использоваться в корыстных целях.

Который раз перечитываю, вчитываюсь и пытаюсь понять, что же на самом деле имел в виду автор книги, когда 11 сентября 2022 года, оставляя автограф на её титульном листе, начертал напутственные слова: «Эта трудная книжка о нашей Российской и Кубанской судьбе». Ответ на поставленный перед собой вопрос я нашёл буквально на последней странице книги, где автор, умаляя свои заслуги, признаётся, как нелегко далась «лишь слабая попытка понять «Слово». Эта «попытка» скрывает за собой проделанную огромную работу изучения древнерусских памятников письменности, разнонаправленных научно-исследовательских трудов, творчество литературных классиков и библейских писаний.

Целеустремлённость и армейская закалка позволяют Петру Ивановичу Ткаченко занимать активную жизненную позицию. На книжных полках школьных классов, районных и станичных библиотек родной Кубани нередко можно встретить его произведения. Но стоит отметить, что в этом основная заслуга и личный вклад писателя. Злободневность затрагиваемых писателем проблем и вопросов подтверждается его частыми публикациями на страницах газет и журналов, выходом в свет новых тиражей его произведений. Ушедший 2023 год не является тому исключением. Издательским домом «Звонница – МГ» выпущена книга «Никем не званый… Александр Блок в поисках образа России», а Краснодарское книжное издательство «Традиция» порадовало автора и своих земляков юбилейным пятым изданием авторского словаря кубанского диалекта «БАЛАКАЧКА. Кубанский говор».

Подводя итог, хочу поблагодарить автора литературно-критической повести «Поиски Тмутаракани. По «мысленному древу»: от «Слова о полку Игореве» до наших дней» за интересную экскурсию в средневековое прошлое Русской земли и наше настоящее... Ведь это поэма о том, как погибает в безверии и как спасается в вере человек. Вот уже более двух веков «Слово» изучается историками, писателями, учёными разных направлений знаний, широкими слоями общества. Ни один памятник письменности не изучался столь активно и всесторонне. Но «Слово» зачастую изучалось лишь как исторический источник, а не духовная природа человека. Настало время его собственно поэтического прочтения, как мощного творения духа и мировоззрения самого автора поэмы. За прошедшие века «Слово» не устарело, так как рассказывает не только о прошлом, о том, что было когда-то, но о том, что происходит с человеком в его земной жизни всегда, во все времена.

Игорь ТЕРЕЩЕНКО
г. Новороссийск

Не только о литературе…

Удивила появившаяся в сети статья студента факультета журналистики КубГУ Даниила Диденко «Творчество Виктора Лихоносова в оценке Петра Ткаченко и Катерины Беда» под логотипом газеты «Завтра» (11 октября 2023). Подумалось о том, что неужели серьёзная газета, претендующая на интеллектуальность, может публиковать такие беспомощные поделки? Удивила статья и тем, что она была уже опубликована в начале года в «Родной Кубани». В то время, как после этого в апреле в «Новой газете Кубани» в её шести номерах Пётр Ткаченко опубликовал целую литературно-критическую повесть «После всего. (Пилигрим советской литературы В. И. Лихоносов)», в которой он отвечает на духовно-мировоззренческие вопросы оценки творчества В. И. Лихоносова, которыми, вроде бы, задаётся начинающий журналист, к литературе отношения пока не имеющий (10, 12, 16, 23, 27 апреля, 3 мая 2023). А «не заметил» он ответов писателя не случайно, так как, похоже, занят не выяснением истины, а жаждет скандала, то есть сомнительной «популярности».

Поразила статья какой-то и вовсе неосведомлённостью автора, что для журналиста недопустимо и непростительно. И догматичностью, которая, вроде бы уже ушла из журналистского обихода. В самом деле, главной причиной «неверной» оценки критиком творчества В. И. Лихоносова автор считает то, что П. Ткаченко «придерживается лево-коммунистических взглядов», находится «в плену левых коммунистических мифов», что он «явно коммунистического толка». На основании чего он делает такой вывод, неведомо, ибо аргументов в пользу такого утверждения не приводит. Видимо, автору так показалось. К такому выводу можно прийти, только абсолютно не зная творчества П. Ткаченко, за исключением его статей о В. И. Лихоносове. Но на таких догматах, тридцать лет спустя после отмены коммунистической идеологии, защитить «классика» В. И. Лихоносова невозможно. Кстати, почему «классика» и даже «великого классика»? Ну да, в советское время при коммунистической власти он приобрёл стойкую репутацию известного писателя, к «деревенщикам» и к «крестьянским детям» ни по происхождению, ни по характеру творчества, отношения не имеющего. В либеральные же времена, то есть тридцать последних лет своей жизни, он, кроме дневников, уже ничего не писал. А «классик» ли он – это покажет только время. И определяется это не репутацией писателя, а, единственно, его произведениями, о которых журналист не говорит абсолютно…

Речь ведь идёт не просто о литературной полемике, а о том, что произошло и происходит в обществе и в стране. Понятно, что без честного ответа на этот вопрос наше народное и государственное благополучие невозможно. Молодой публицист Д. Диденко, не обременённый познаниями, не отвечает на главный вопрос в своей запоздалой проповеди борьбы с «коммунизмом»: если, наконец-то, тридцать лет назад произошло «освобождение» от всякой «идеологии», т. е. от смысла нашего бытия, почему оно не завершилось ожидаемым благополучием и процветанием, как в это верили либеральные мыслители?

Наоборот, произошло прямо противоположное: крушение страны, падение интеллектуального уровня человека, культуры, литературы и т. д., преодолевать которые теперь приходится большими усилиями и жертвами. Значит, запоздало боролись уже не против «коммунизма», а против чего-то иного. Действительно, после того, как с 1934 года в стране начался радикальный поворот от революционного сознания к традиционному, в центре которого была именно русская классическая литература, когда, по словам философа русского зарубежья Г. П. Федотова, произошла «контрреволюция сверху», когда произошло строительство новой государственности, теперь, в послевоенный период истории, борьба с «коммунизмом» превращалась в борьбу не только с государственностью, а, по сути, борьбой с Россией… Об этом П. Ткаченко убедительно пишет в литературно-критической повести «Всё, что было отмечено сердцем…» («Наш современник», № 11, 12, 2022). Писатель, кстати, неоднократно отмечал в своих работах, что борьба с «коммунизмом» была праведной в 1920-х годах, но не в девяностых же. Да и многие проницательные наши современники понимали это. Скажем, выдающийся поэт нашей эпохи Юрий Кузнецов: «В прах гражданская распря сошла,/ Но закваска могильная бродит». Можно было бы обратиться к трудам одного из самых выдающихся историков нашего времени и, кстати, кубанца по рождению (родился в Армавире), Игоря Яковлевича Фроянова (1937–2020), к его книге «Октябрь семнадцатого» (Издательство Санкт-Петербургского университета, 1996), за которую он пострадал. И к его основательной монографии «Драма русской истории» (М., изд. Дом «Парад», 2007). Но, похоже, что сегодня студенты журфака не только не обращаются к вершинным достижениям исторической науки и общественной мысли, но даже не подозревают о существовании таких книг.

Надо сказать о главном аргументе молодого журналиста, о «лево-коммунистических взглядах» писателя Петра Ткаченко, которого он даже зачисляет в соратники Ленину. Если бы он, прежде чем браться за перо и бросать обвинения-ярлыки, хоть что-то изучил, он мог бы ознакомиться с уже давней статьёй писателя «Откуда взялся Ленин?» в пятом выпуске авторского литературно-публицистического альманаха Петра Ткаченко «Солёная Подкова» (М., изд. ООСТ», 2008 г.), в которой он задаётся не идеологическими и не политическими, а филологическими проблемами, выясняя этимологию слова «Ленин».

Нелитературность же журналиста кажется абсолютной. Он вполне серьёзно упрекает критика в том, что тот якобы не знает, что русская литература началась не со «Слова о полку Игореве», а ранее, со «Слова о Законе и Благодати» Митрополита Илариона. Что тут скажешь, ну не знает бойкий и безответственный журналист, что П. Ткаченко всю свою творческую жизнь занимается изучением «Слова о полку…» и «Слова» Митрополита Илариона. Ну ладно, книгу «В поисках града Тмутаракани» (М., изд. МГУ, 2000 г.) он мог и не знать, ибо был, видимо, ещё во младенчестве, но совсем недавно вышла книга П. Ткаченко, уже двумя изданиями, «Поиски Тмутаракани. По «мысленному древу»: от «Слова о полку Игореве» до наших дней» (М., «Звонница-МГ», 2021 г., 2022 г.), имеющая прямое отношение к Кубани, в которой он подробно сопоставляет «Слово о Законе и Благодати» и «Слово о полку Игореве»…

Печально, что старшие товарищи, писатели, вместо того, чтобы поддерживать и наставлять молодого журналиста, помогать ему, по нравам нынешнего времени, вручают ему грамоты и дипломы за успехи в литературе, то есть занимаются, по сути, развращением способных молодых людей.

Ну ладно, что говорить с юным журналистом о литературе, если он, как говорится, не в теме, не в курсе. Но о многочисленных кубанских книгах Петра Ткаченко он, вроде бы, должен был знать. О том, что он составитель первого словаря кубанского диалекта за всю его историю «Кубанский говор. Балакачка», выходящего вот уже двадцать пять лет. В этом году вышло пятое издание словаря «Балакачка. Кубанский говор» (Краснодар, «Традиция», 2023 г.). Что он автор книг: «Кубанские пословицы и поговорки», «Возвращение Екатерины» – о создании, разрушении и воссоздании памятника Екатерине II, «Кубанские обряды», «Кубанская свадьба», «Кубанские песни. С точки зрения поэтической: «Кубанские байки. Та брехня, что лучше правды», «Пословица не сломится», «Кубанский лад. Традиционная народная культура: вчера, сегодня, завтра» и др. Я это к тому, что писатель, столь последовательно отстаивающий традиционную народную культуру, придерживаться «лево-коммунистических взглядов» не может. Этим заняты совсем иные догматики.

Зайдите в любую школьную библиотеку, в кабинеты кубановедения и вы не только увидите книги П. И. Ткаченко «Кубанский говор», «Кубанская свадьба», «Кубанские пословицы и поговорки», «Кубанские песни», «Кубанские обряды», но и убедитесь в том, что они востребованы в учебном и воспитательном процессе, а для учителей кубановедения являются незаменимыми настольными пособиями.

Д. Диденко пишет, что критик «пытается свалить общие тенденции культурной деградации, потери национальной идентичности на Лихоносова». Но дело в том, что эти «общие тенденции» появляются в обществе не сами по себе, а зависят от того, проявляют или не проявляют духовный стоицизм пред их угрозой писатели. В повести «После всего» критик как раз и анализирует на конкретных примерах, с точки зрения духовно-мировоззренческой, то, как писатель В. И. Лихоносов приближал эти самые «общие тенденции», а потом, удивившись печальным результатам, разгневался, ища тех, кто это сделал… Ему оказалась неведомой жестокая закономерность, что в происшедшем виновны все, тогда жившие, а писатели – в первую очередь, которую с беспощадной искренностью признавал А. Блок. А быть верным давно не существующей «монархии» или неопределённой и отвлечённой «державности» – это, извините, не патриотизм, а скорее уловка, дабы не отвечать на те трудные, а порой и жестокие вопросы, на которые истинный писатель обязан отвечать во все времена…

Я уже не говорю о полном незнании журналистом Петра Ткаченко как прозаика, в первую очередь популярных в своё время на Кубани его книг «Где спит казацкая слава» (1995 г.); «Не для меня придёт весна» (2000 г.); «Встретимся на том свете или Возвращение Рябоконя» (2018 г.).

Хочу спросить Д. Диденко: «В этих книгах тоже «левокоммунистические взгляды»?

Напомню, что П. Ткаченко не сомневается в писательском мастерстве Лихоносова, но духовно-мировоззренческий крен вызывает, мягко говоря, вопросы. Упрекая всех – и власть, и кубанских писателей и краеведов, и казаков с атаманом – за беспамятство к героическому белому казачеству, В. И. Лихоносов почему-то выбрал героем своего 30-ти страничного повествования («Родная Кубань», № 4, 2010 г., стр. 23-59) генерала А. Г. Шкуро, как будто забыл, что героической (достойной) была не вся его жизнь. Мало того, венчает свою ностальгию о генерале-предателе фотографией Шкуро в полный рост на всю страницу (стр. 83). А под фото дата – 1943 год. Годом ранее этот «прославленный» генерал вместе с фашистами явился на родную землю, чтобы вербовать по станицам казаков воевать против русских (советских) солдат, защищавших свою родину. А вот другой белогвардейский генерал – А. И. Деникин – не пошёл в услужение фашистам и в оккупированном немцами Париже на настенной карте с удовольствием переставлял самодельные красные флажки, отмечая освободительный путь Красной Армии. Вот он – настоящий патриот России!

Всё это Лихоносов прекрасно знал, и меня – сына и внука ветеранов Великой Отечественной – удивляет и шокирует его сожаление о том, что на доме Шкуро так и не повесили памятную табличку, а в выступлениях казачьи атаманы не упоминают его имя.

Да, В. И. Лихоносов заслужил стойкое звание известного писателя в советское время, когда его книги издавались стотысячными тиражами, а «Роман-газета» – миллионными. И всё это происходило при коммунистической власти, при «красной идее», с которой он, вроде бы, боролся, робко выставляя себя то «монархистом», то «державником». Видимо, издавали по недосмотру… А в либеральные времена его не издали даже в связи с почтенным юбилеем. Да и кто и почему должен был это делать, если сам писатель добивался именно этого, борясь с «красной идеей». Если не мог этого предусмотреть, то его запоздалый гнев на, по сути, уничтожение культуры уже ничего не значит.

Сегодня же писатели издают свои книги мизерными тиражами, зачастую за свой счёт, которые доступны только самым неленивым и любопытным читателям…

В заключение приведу отрывок из новеллы Петра Ткаченко «Земля родная», по которой, как я знаю, школьники писали сочинения: «Как я люблю эти тихие летние вечера в станице, когда огромное красное солнце, зацепившись за острые тополя и окровавив водную гладь ерика, тихо скатывается, обессилевшее, в степь. Когда белая, сизая полоска, то ли дымка от невидимого костра, то ли вечернего тумана, перечёркивает тёмные купы садов и акаций, тихо уползая в неведомую высь. А за околицей, среди полей, зовёт кого-то безответно невидимая перепёлка…

Как я люблю эти глубокие, бездонные тихие ночи, нарушаемые лишь серебряным стрекотанием сверчка, когда крупные звёзды взирают на тебя с небес, не мигая, то ли о чём-то спрашивая, то ли чего-то ожидая от тебя. Когда небо вдруг прочертит метеорит или далёкая безвестная звезда, и ты встрепенешься от неожиданности и испуга. Как прекрасен этот загадочный, неизвестно с какой целью распахнутый перед тобой, таинственный мир…

Мне и теперь ясно слышится, всё ещё помнится терпкий, горьковатый, солончаковый запах степи. Видятся светлые метёлки полыни, несмело взметнувшиеся на уже выгоревшей под нещадным солнцем земле. Изрытый коровьими копытами, ратыцями, с сизоватым отливом чернозём, засохший в острые, мешающие идти кочки. Тёмной, сизоватой полоской стынет вдали станица. В высоком, бездонном небе свободно плавает коршун, что-то высматривая, выискивая или навсегда запоминая родные просторы. Родимая степь… Никогда мне, видно, уже не забыть её запахов и звуков, расширяющего душу простора, ничем не заменить, ничем не заглушить в сердце и в сознании этого знойного мерцания однажды мне выпавшего кубанского дня…

Всё так же белеют твои дома и хаты, всё так же пьяняще цветут твои сады, печалятся над вечными водами вербы, и бодро вскинуты в небо неутомимые тополя. Всё так же тревожно и испытующе смотрит в душу отцовский дом, от одного сиротливого вида которого плавится нежностью наивное сердце. Там – ноша этого неласкового, неповторимого и прекрасного мира, исцеляемого только нашей любовью.

…Но всё так же сияют твои высокие небеса, с которых явлен однажды защитный, спасительный лик Богоматери.

Смиренно склоняю пред тобою воспалённую от тяжких дум голову, низко кланяюсь тебе, единственная, во веки веков, столькими бедами просветлённая, столькими слезами омытая, столькими воспоминаниями укреплённая твоих сыновей и дочерей, рассеянных по всему свету, родная кубанская земля».

Юрий БОНДАРЧУК
учитель истории МАОУ «СОШ № 75»
и ГКУ «СОШ № 2» г. Краснодара

Сквозь призму времени

Я родился в удивительном городе Магнитогорске, который расположен одновременно в Европе и Азии. Как все пацаны шестидесятых, я прекрасно знал, что легендарный город металлургов строили отнюдь не комсомольцы-добровольцы, а в основном сидельцы и поселенцы. Это был город бараков, с фанерными перегородками, коммуналками, керосинками, поголовным самогоноварением и драками «квартал на квартал».

Любой житель города, в том числе и интеллигенция, свободно «ботала по фене». И ещё была всеобщая нелюбовь к милиции. Поэтому слово «мент» было ругательством. Впрочем, не самое хорошее отношение к милиционерам было повсеместное, которое, увы, сохранилось у моего поколения и поныне.

Пьяный воздух свободы, вихрем пронёсшийся в 90-х, сыграл с масс-медиа злую шутку. Осмелевшее ленинградское телевидение запустило многолетний телесериал «Улицы разбитых фонарей», где в рядах бойцов с криминалом работала бригада оперов, сразу завоевавшая сердца россиян. Они были простыми и понятными. Запросто употребляли алкоголь, влюблялись в коллег и потерпевших и, вот парадокс, во имя правосудия иногда нарушали закон, когда этого требовали обстоятельства. Мы им это прощали. Они запросто употребляли слово «мент» и даже потом преобразили своё долгоиграющее кино, введя это слово в название сериала.

Слово «мент» перестало быть нарицательным. Кинематограф переформатировал наши понятия о работе полиции, и даже сделал эту работу престижной.

С дореволюционной полицией было сложнее. Особенно всего, что касалось жандармского корпуса, называемой в народе «охранкой». Ушлые шпики, вылавливающие борцов с царизмом, прочно вошли в наше сознание благодаря всё тому же кинематографу и литературе. Именно от них страдали народовольцы, большевики-революционеры. Ссылались на каторгу. Скрывались от царского произвола в Европе. Такой полицейский беспредел осуждался в кинематографе много лет и сформировал у населения стереотип жандарма-держиморды, не разделявшего политический сыск и уголовную полицию. Правда, тогда никто не обращал внимания на то, что ссыльный Владимир Ульянов, с позывным «Ленин», жил в ссылке в лучшем доме села Шушенского, не работал, имел прислугу, всё больше писал социалистическую публицистику, охотился на зайцев и получал от царского режима 48 рублей в месяц, что позволяло жить вполне безбедно.

Немного приоткрыл завесу над работой царской полиции и охранного отделения Борис Акунин*, создав литературного героя Эраста Фандорина. Но и он слегка отстранял своего героя от полицейской номенклатуры «охранки» и их методов. Особенно это заметно в романах «Азазель», «Любовник смерти», «Статский советник», где главными злодеями как раз и оказались высокопоставленные полицейские чины.

У краснодарского писателя Андрея Фаниева действующие лица его романов – полицейские дореволюционного Екатеринодара, но не супермены-каратисты, как придуманный Фандорин, а самые обычные люди, влюблённые в свою работу. Живые, узнаваемые люди. Смелые, самоотверженные, честные. Автор их не придумал. Это реальные исторические личности, которые жили и служили в Екатеринодаре и раскрывали не сфантазированные злодеяния в угоду интриги и драйва, а преступления, которые можно найти в архивах, хрониках и газетных публикациях кубанских газет. Правда, чтобы расширить исторические рамки он всё же ввёл придуманного, проходного героя Лавра Ермакова, который после революции продолжил службу в советской милиции, раскрыл ряд резонансных преступлений и, уйдя в подполье, боролся с немецко-фашистскими оккупантами.

Автор смог решить сразу несколько задач, показав работу правоохранительных органов разных временных эпох. Полиции и милиции прошлого и полиции сегодняшней, иногда причудливо переплетая их интригами и фантазиями сюжетных линий.

В его книгах привлекает историческая составляющая, описывающая «наш маленький Париж». Андрей Фаниев смог создать эффект присутствия и полного погружения в эпоху и быт Екатеринодара начала ХХ века. Его герои ходят по знакомым улицам, живут и задерживают преступников в домах, сохранившихся до нашего времени не по сценарию автора, а по разработанным когда-то планам оперативно-розыскных мероприятий. А сноски из произведений Андрея Фаниева, где он указывает сегодняшние адреса домов, зданий, бывших «малин» и «борделей», ресторанов и парков, магазинов и лавок, можно издавать отдельной книгой.

Вот это в его творчестве и подкупает! Он смог воскресить Екатеринодар и тех, кто охранял покой наших праотцов и праматерей в начале многострадального двадцатого века. В его книгах они перестали быть строчками архивных документов и обрели новую жизнь.

Автор очень интересно и органично связывает события прошлых лет с сегодняшим временем. В книге «Криминальный трансферъ», открывающей серию «Оглянись назад», в сюжетной линии присутствует перемещение во времени старшего оперуполномоченного Управления МВД России по городу Краснодару в Екатеринодарское сыскное отделение, что позволяет взглянуть на методы работы дореволюционной полиции глазами современника.
После прочтения его книг очень захотелось задать ему много вопросов. Узнать о самом писателе, об его источниках информации, о реальных героях его романов. Видимо, это желание читателей угадал автор и решил этот вопрос очень просто! В одной из своих семи изданных книг Андрей Фаниев размещает интервью с Автором романа. С самим собой. В форме допроса с пристрастием.

* Признан в России иноагентом

Сергей КАЩЕЕВ

ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

Об уголовной ответственности за отказ от показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ предупреждён.

– Представьтесь.
– Фаниев Андрей Владимирович.
– Место рождения?
– Город Баку.
– Род занятий?
– Уволен по выслуге лет из МВД, в звании подполковника внутренней службы, с должности начальника боевой подготовки Краснодарского гарнизона полиции.
– Какие должности занимали ранее?
– Служил в ОМОНе, от сержанта до заместителя командира роты. Затем был переведён в Главное управление на должность старшего инспектора по профессиональной подготовке. Занимался обучением и подготовкой личного состава, курировал сборные команды Главного управления по боксу, рукопашному бою, самозащите без оружия и дзюдо. До службы окончил институт физической культуры по специальности «тренер по боксу». Дважды был вторым на ЦС «Динамо», третьим на первенстве Министерства просвещения СССР и серебряным призёром на международном турнире в Риге. В 2003 году стал чемпионом ГУВД по рукопашному бою.
– Чем занимаетесь в настоящее время?
– Общественной работой. Я заместитель председателя краевой Ассоциации ветеранов боевых действий ОВД и ВВ России, председатель ветеранской организации ОМОНа.
– Следствие располагает информацией, что вы пишите книги, это так?
– Да, в свободное время я действительно пишу. Их хвалят мои друзья и коллеги.
– Вы верите в то, что они объективны?
– Не знаю, не мне судить…. Во всяком случае, за первую книгу я стал лауреатом литературного конкурса МВД России «Доброе слово» и был принят в Союз журналистов России.
– Какие у вас отношения со спиртным?
– Прекрасные! Алкоголь никогда не мешал мне работать, а я ему спокойно стоять на полке до появления какого-нибудь повода или праздника.
– Сотрудники полиции, выйдя в отставку, в основном работают в охранных структурах, а кем бы вы хотели быть?
– Смотрителем маяка где-нибудь на острове в северных широтах.
– Если бы вы стали президентом, чтобы вы сделали?
– Ужесточил бы санкции по статьям за жестокое обращение с животными и браконьерство. Вместо штрафов – только лишение свободы. Отменил бы мораторий на смертную казнь и расширил бы границы её применения.
– То есть? Можно поподробней?
– Можно. За убийство, за исключением кровной мести, самозащиты и по неосторожности – ВМН. За организацию и участие экстремистских сообществ – только реальные сроки, начиная от пяти лет. Маньяков, педофилов, насильников – смертная казнь. Лечить их бесполезно.
– А почему, кроме кровной мести?
– Смотря за что мстил, может за детей или за родителей.
– Как вы относитесь к людям с нетрадиционной ориентацией?
– Это их сугубо личное дело. А вот пропаганда и однополые браки совсем другое. За это, конечно, надо наказывать. За пропаганду. Особенно среди детей.
– Какие десять книг, вы бы взяли с собой на необитаемый остров?
– Так. Это для меня серьёзный вопрос, так с кондачка и не ответишь! Попробую перечислить первое, что всплыло в памяти. «12 стульев» и «Золотой телёнок», давайте посчитаем их как одно произведение, «На Западном фронте без перемен», «Похождения бравого солдата Швейка», «Записки комиссара милиции», рассказы Чехова, «Приключения Тома Сойера», «Остров сокровищ», «Герой нашего времени», сборники повестей Бориса Лавренёва и Валентина Катаева.
– Наверное, и фильмы есть, которым вы отдаёте предпочтение?
– Конечно, есть. «В бой идут одни старики», «А зори здесь тихие», «Рождённая революцией», «Место встречи изменить нельзя», «Империя под ударом», «Офицеры», «17 мгновений весны». Комедии Рязанова и Гайдая. Это вечные ценности. Люблю французские комедии. Из более поздних нравится «Коммандос», «Привидение». Недавно с удовольствием посмотрел «Холоп», понравилось.
– Вы счастливы?
– Да. У меня прекрасный сын, который тоже служит в полиции, нет долгов, и живы родители.
– Прочитайте и распишитесь.

С моих слов напечатано верно, мною прочитано.

«Предназначение» Вячеслава Лютого

_{Вячеслав Лютый, «Предназначение». О литературе и современности. Воронеж: «АО «Воронежская областная типография». 2022, с.704}

Не так уж часто можно встретить теперь книгу литературного критика. Да что там, сейчас это – чрезвычайная редкость. Не литературно-публицистическую, не историко-литературную, а именно литературно-критическую. То есть книгу, в которой автор предпринял бы неимоверный труд представить современную литературу, её особенности, состояние, положение в обществе. Именно такой книгой является «Предназначение» Вячеслава Лютого, его размышления о литературе и современности. Как понятно, фолиант за семьсот страниц является итогом многих лет работы писателя.

Сразу скажу, что Вячеслав Лютый является сегодня одним из самых талантливых критиков в России. С большим интересом читаю всегда его выступления в периодической печати и в сети, ибо они отличаются и глубиной проникновения в суть затрагиваемых явлений, и широтой воззрений автора. Более того, мне трудно назвать сегодня другого, столь активно работающего литературного критика, который так последовательно, честно и искренне отстаивал бы русскую литературную традицию, так объективно и бесстрашно представлял бы состояние литературы и её нынешнее положение.

Теперь же, собранные воедино за многие годы работы критика было особенно любопытно перечитать, в том смысле – какова общая картина современной литературы, большей частью поэзии, предстаёт с её страниц, в какой мере она объективна теперь, когда уже многое устоялось, наконец, полностью ли она совпадает по именам с той картиной, которая долгое время складывалась у меня, как у литературного критика… Тем более, что в книгу вошли не только собственно статьи, рецензии, отклики на то или иное явление, но и беседы с ним, в которых позиция автора раскрывается с предельной ясностью. И даже не это оказалось главным в размышлениях над «Предназначением» Вячеслава Лютого. Но сама судьба литературного критика, да и писателя вообще, работающего в русской литературной традиции при нынешнем положении литературы в обществе. И эти размышления оказались трудными. Несмотря на то, что книга уже довольно широко представлена.

Отбросим сразу дежурные и лукавые декларативные доводы, обычно выдвигаемые для того, чтобы скрыть истинное трагическое положение в русской литературе, типа того, что это критика виновата в нынешнем состоянии литературы, что она должна и обязана… При всём при том, что
она выполняет и необходимые практические задачи, – хотя бы ознакомления читателей с явлениями литературы. Но по большому счёту она никому ничего не должна и не обязана. Справедливо отмечает талантливый критик Елена Сафронова: «Критика никому ничего не должна, как и любое искусство. Она существует не «для чего», а «просто потому что». («Литературная газета», № 32, 2023). Как только критик задаётся вопросом «для чего», тогда и появляется та «ошибка узкого ума», которую отмечал В. Розанов в революционных демократах 60-х, 70-х годов ХIХ века.

Конечно, эта замечательно изданная книга при её небольшом тираже попадёт всё-таки в библиотеки Воронежской области, а, может быть, и в библиотеки столицы, попадёт в руки заинтересованным литераторам. При условии, если сам автор приложит к этому усилия. И тут встаёт вопрос: как быть теперь критику и вообще писателю? Ведь относительно недавно положение было совсем иным. Выходили литературно-критические книги довольно большими тиражами, в основном двадцать пять тысяч экземпляров, а то и пятьдесят. И на прилавках не залёживались, а попадали в поле общественного внимания и обсуждения. И что очень важно, без всякого «рынка», к культуре, а к литературе в особенности, вообще неприложимого. Назову только некоторые книги, оказавшиеся в моей библиотеке среди многих других и вышедшие только в издательстве «Современник»: Олег Михайлов «Страницы русского реализма» (1982), Юрий Селезнёв «Глазами народа» (1986), Сергей Небольсин «Прошлое и настоящее» (1986), Игорь Золотусский «Очная ставка с памятью» (1983), Станислав Куняев «Огонь, мерцающий в сосуде» (1986). Почему же положение столь стремительно изменилось, быстрее чем закрывается, по выражению В. Розанова, бакалейная лавка? Что случилось? Изменилась извечная природа человека или предназначение литературы как сопротивления злу этого мира? Да нет же.
Ввели «рынок», уничтожающий литературу… Об этом мы должны помнить всегда и крепко, ибо надо помнить, откуда мы ниспали, если надеемся преодолеть бедствие, чтобы не только вздыхать и негодовать по этому поводу. И тут перед каждым писателем во все времена, а в наше время в особенности, встаёт неумолимый вопрос великого Н. Гоголя: «Зачем ты не устоял противу всего этого?» Этого вопроса ведь ни обойдёшь, ни объедешь. Многие ли писатели старшего поколения, определявшие литературу, устояли? Увы! Вячеслав Лютый – критик нового поколения, уже «На руинах великих идей» (Ю. Кузнецов), «противу всего этого» устоял. Он отстаивает именно русскую литературную традицию, несмотря ни на что и в полной мере понимая духовно-мировоззренческую ситуацию в обществе, когда русская литература уже давно, последовательно и целенаправленно, изгоняется из общественного сознания и образования, потому что «либеральная литературная практика» всё ещё насаждается и преобладает в обществе. Не сама по себе, не по «спросу», а силой власти. Если «Гарри Потер» издаётся тиражом миллион двести тысяч, а Пушкин – всего пять тысяч, разве это не варварская попытка переформатировать общественное сознание? (Это только то, что я видел). И как в таких условиях может продолжаться русская литературная традиция? Разве что подпольно… Да и как иначе, если в обществе, в культурной сфере пока всё направлено против литературы: «Истинные литературные достижения сегодня существуют в нашей стране наперекор издательской политике, которая выуживает из тьмы неизвестности и бумагомарания опусы подчас совершенно бездарные». А абсолютное преобладание и старательно поддерживаемое господство в обществе либеральной идеологии, довершает картину бедствия – сдерживание и подавление творческого бытия народа, без чего никакое наше развитие невозможно: «Апология всего либерального и глухое «ватное» молчание в связи с настоящими произведениями русской литературы». И более того, что справедливо отмечает критик: «Государство пока ещё не определило в полной мере свою приверженность национальным ценностям». А мы добавим риторическим вопросом: а возможно ли это в условиях открытой войны на наше народное и государственное уничтожение? Ведь далеко не всё решается оружием железным…

Надо отметить важное обстоятельство: Вячеслав Лютый пишет далеко не о каждом явлении и далеко не о каждом авторе. Он строго избирателен. Пишет лишь о том, что ему близко и что составляет русскую литературную традицию. Иногда он даёт рассматриваемым авторам завышенную оценку – то ли в качестве поддержки, то ли с целью указать им путь развития, исходя из традиции.

Поскольку Вячеслав Лютый в основном занят современной литературой, здесь надо иметь в виду, что из общественного сознания изымается теперь не только современная литература, но прежде всего – классическая, которая в силу известных идеологических причин требует нового прочтения с точки зрения христианского понимания мира. А потому противопоставление классики и современной литературы представляется теперь несколько неуместным: «Проще отказаться от современной литературы и классику читать… Этот выбор позволит читателю сохранить собственную душу и достоинство». Не позволит это сохранить собственную душу, так как классика у нас истолкована так с точки зрения «освободительного движения» в собственной стране и «революционных ценностей», что добраться до её истинного содержания и смысла не так просто. А современная литература, не выходящая из предшествующей, не выходит ниоткуда и является просто имитацией литературы. Впрочем, сам критик это вполне осознаёт, говоря о том, что современному автору «должно понимать, что до его пробуждения от младенческого сна в русском пространстве что-то происходило». Скажу строчками Н. Рубцова: «Здесь русский дух в веках произошёл,/ И ничего на ней не происходит». И потом, критик совершенно прав, говоря о том, что «начать жизнь с чистого листа не удавалось никому». Уверен, что и теперь, не удастся. Ведь истинный поэт творит не иначе, как «Храня священную любовь/ Твердя старинные обеты». Ну а когда для его «старинного дела» (А. Блок) не достаёт таланта, тогда делается беспроигрышная ставка на «современность», как правило, спекулятивная. Ведь литература исполняет своё великое народное дело лишь в той мере, в какой она остаётся литературой, и никак не иначе.

Значительное место в книге занимают размышления критика о поэте Ю. Кузнецове, «удивительном и неразгаданном гении отечественной поэзии, поэте мысли, интуиции, пророчеств и прозрений». И что примечательно, наиболее частыми вопросами критику были о стихах «Поэт и монах», приводивших читателей в некоторое смущение. Хотя стихи касались извечной проблемы соотношения поэтического творчества и веры. Видно, этот аспект творчества и нашего бытия оказался за многие годы и десятилетия настолько заслонённым иными представлениями, что и рождает у читателей смятение. Между тем, эти стихи оказались у поэта последними, по сути, завещанием нам. И говоря о христианском, православном понимании мира, критик совершенно справедливо пишет, что «не надо с энергией достойной лучшего применения, воцерковлять литературу – это убьёт её». Ведь этот духовно-мировоззренческий аспект нашего бытия и народного самосознания в русской литературе уже «разрешён». И стоит лишь удивляться тому, как это удалось пятнадцатилетнему гению М. Ю. Лермонтову в стихотворении «Молитва» («Не обвиняй меня, Всесильный,/ И не карай меня, молю,/ За то, что мрак земли могильный/ С её страстями я люблю;/ За то, что редко в душу входит/ Живых речей твоих струя;/ За то, что в заблужденье бродит/ Мой ум далёкий от Тебя…». Смею утверждать, что вопрос этот «разрешён» на все времена, пока будет существовать литература. А слово «разрешён» ставлю в кавычки потому, что каждое новое поколение разрешает его заново. И благодаря предшествующему опыту. В этом свете и стихи Юрия Кузнецова «Поэт и монах» представляются не такими уж необычными. Во всяком случае, для истинно христианского понимания мира они не дают никакого повода для смущения.

Это же стихотворение М. Ю. Лермонтова во многой мере так и осталось не вполне понятым. Или хотя бы вразумительно истолкованным. Нам теперь предстоит уразуметь то, что уже постигнуто в русской литературе, а не прикрываться по каждому поводу фиговым листком «современности», под которой можно понимать всё, что угодно, разрывая вольно или невольно всякую преемственность с незыблемой литературной традицией. Ведь для постижения «современности» есть другие формы сознания, кроме литературы.

Так что в классической литературе не только «спасают свою душу», но и находят ответы на те главные вопросы бытия, которые не даёт никакая «современность», как правило, абсолютизируемая до предела. Тем более, что враждебная литературе среда продолжается уже столь долго, что уже выросло новое поколение литераторов, которое начинает утрачивать саму природу литературы, её предмет. И это тоже осознаёт критик Вячеслав Лютый: «В настоящее время мы очутились в некоей мировоззренческой котловине». Смещаются координаты ценностей уже «внутри самой литературы, когда грязное и порочное стало называться интересным и творческим, а очевидно тупое – интеллектуально продвинутым».

Ситуация в литературе, в культурном информационном пространстве может показаться и вовсе безвыходной. Но ведь мы уже имеем богатый опыт выхода из подобного тупика или, как пишет критик, «котловины». И во времени ведь не столь уж отдалённом. Но этот бесценный опыт топится в бесконечных словопрениях, разумеется, преднамеренно. Припомним, как восстанавливалась страна после её революционного крушения начала ХХ века. С 1934 года был предпринят радикальный, грандиозный поворот, который можно в самых общих чертах охарактеризовать как отход от революционного сознания и возвращение к традиционному. Это всё убедительно и подробно описал в статьях 30-х годов, то есть по свежим следам событий философ русского зарубежья Г. П. Федотов. Была предпринята «настоящая контрреволюция, проводимая сверху». Когда в спешном порядке «ковалось национальное сознание, так долго разрушавшееся». И что очень важно – центральная роль в этом радикальном повороте отводилась великой русской литературе, поскольку идеология оставалась атеистической: «Марксизм – правда, не упразднённый, но истолкованный – не отравляет в такой мере отроческие души философией материализма и классовой ненависти. Ребёнок и юноша поставлены непосредственно под воздействие благородных традиций русской литературы. Пушкин, Толстой – пусть вместе с Горьким – становятся воспитателями народа. Никогда ещё влияние Пушкина в России не было столь широким. Народ впервые нашёл своего поэта» (Г. П. Федотов «Судьба и грехи России». Санкт-Петербург, «София», в 2-х томах. Т. 2). Наряду, как понятно, со срочной индустриализацией и созданием оружия железного…

А потому, когда наша «элита» всё ещё резвится и никак не может прийти в себя от лёгкой «победы» над народом, кажется, теряя уже естественное чувство самосохранения, страхом исходит душа. Не от американских ракет с их меньшими «махами», чем у наших, а от этого, ибо в таком случае ракеты могут и не понадобиться… За этим ведь следует неумолимая и трагическая закономерность, которую выразил Милорад Павич: «Известно, что перед исчезновением всякого народа вначале вырождается и исчезает знать, а с нею литература; остаются только сборники законов, которые народ знает наизусть» («Хазарский словарь», Киев, «София», 1996).

Такого критика, как Вячеслав Лютый, судя по нынешнему положению русской литературы в обществе и её состоянию, вроде бы и быть не должно. Но он есть и вопреки всему работает именно в русской литературной традиции. А потому не только выход этой книги, но вся его многолетняя работа в литературе в информационной «враждебной окружающей среде» является безусловным подвигом. Мало кем замечаемом даже в литературной среде. Скажу определённо, что Вячеслав Лютый своё предназначение литературного критика исполняет честно, последовательно и добросовестно, несмотря ни на что. Ни на культурную, точнее антикультурную, политику в обществе, пока все ещё продолжающуюся. Ни на тесные внешние обстоятельства, которых у русских писателей во все времена было более, чем достаточно.

Пётр ТКАЧЕНКО

Балакачка золотая…

В издательстве «Традиция» вышло пятое, дополненное и доработанное издание словаря кубанского диалекта, авторского словаря писателя Петра Ткаченко – «Балакачка. Кубанский говор». Оно знаменует двадцатипятилетие, четверть века выхода первого издания словаря кубанского диалекта за всю его историю.

Теперь это казалось не то что несвоевременным и неуместным, но невозможным. И всё-таки оно происходит несмотря ни на что. Хотя это касается, пожалуй, основного, главного аспекта культуры на Кубани. Имею в виду то, как понимался и понимается кубанский диалект, многолетнее обсуждение которого у нас так и не стало научным, филологическим. Кажется, всё потонуло в тине политических деклараций. Причём, не только на уровне «энтузиастов», «возрождающегося казачества», не занимающегося культурой принципиально, но и на уровне филологической науки, диалектологии. Препятствием к научному пониманию кубанского диалекта, как это ни странно, стало его объективное, исторически сложившееся своеобразие, то, что в нём очень сильна украинская составляющая.

Потому на Кубани так долго и не было своего словаря диалекта в отличие от других областей и краёв России. О том, как мне пришлось издавать первый словарь «Кубанский говор» (М., «Граница», 1998) за свой счёт, я рассказывал в своё время на страницах «Новой газеты Кубани».

Но теперь-то, когда второй год идёт война, когда самому нашему государственному и народному существованию грозит опасность, когда «историко-культурные взаимодействия» оказались такими, – с бомбёжками российских областей, вести и далее обсуждение кубанского диалекта на том же уровне, то есть используя диалект в политических целях, казалось немыслимым и невозможным. «Методология» такого действа известна: насобирать «мнений» маргиналов, людей, не имеющих никакого отношения к изучению языка и, особенно, если они – в папахах, абсолютизировать их и выдать за истину в последней инстанции. При этом игнорируя филологов, диалектологов, которые в этом деле «возрождения» только мешают…

Как только начиналось обсуждение кубанского диалекта, так тут же вылезал невесть откуда региональный сепаратизм. Вспоминался мимолётный эпизод в истории, абсолютно никакого значения не имевший 1918–1920-х годов – Кубанская народная республика, с её якобы «самостоятельным языком», придавшая ему легитимность. Подобный выверт «возрождения» устроил тогдашний атаман ККВ В.П. Громов, историк, провозгласивший при очередной переписи населения кубанское казачество «особым этносом», то есть самостоятельным народом, к России отношения не имеющим. Несмотря на то, что казачество является феноменом российской истории и жизни, призвавший потомков казаков определяться со своей национальностью: не русский, а – «казак». Теперь бахвалящийся в воспоминаниях о своём вкладе в «возрождение казачества», которое вполне так и не состоялось. Да и как оно могло состояться на таких вымороченных идеях…

Так было. Но теперь-то… Оказывается, ничего не изменилось. Краснодарский академический театр драмы им. М. Горького вдруг поставил на своей сцене «кубанский вестерн» по рассказам замечательного дореволюционного писателя Николая Канивецкого «Как Степан Грищенко за горилкой ходил», чтобы на сцене театра драмы «зазвучал почти забытый казачий диалект: кубанская балачка». Судя по рекламкам к спектаклю, намерение было, вроде бы, доброе: обратиться к народным истокам, так сказать, к корням, к традиционной культуре, к народному самосознанию… Но мы всё-таки о том, что из этого вышло, ибо никакие, даже самые красивые, декларации не могут заслонить сути дела, те смыслы, которые в спектакле воплощены. Тем более сейчас, когда уже идёт против нас не только открытая война, но прежде всего, по мнению серьёзных политологов и экспертов, – война смыслов, которая внешне, на обыденном уровне не всегда явная, но всегда неумолимо жестокая. И тут в основных понятиях мы должны быть абсолютно точны, если, конечно, намереваемся в этом противоборстве быть правыми, то есть победителями.

Можно, конечно, отозваться об этом спектакле, созданном при поддержке Фонда Олега Дерипаски «Вольное дело», и так, что в нём представлен «ушедший мир кубанского казачества с его традициями, культурой и собственным языком, кубанской балачкой – обаятельным говором, в котором перемешались русский и украинский. И вот спустя десятки лет, этот забытый мир вдруг ожил, запел и забалакал на современной театральной сцене» (О. В. Дерипаска). Но при этом следует помнить, что казачьего диалекта не бывает, не существует, так как это предполагает и наличие казачьего языка, чего нет в природе. Есть кубанский диалект, который принадлежит не только казакам и их потомкам. Так уж сложилось. И главное – на Кубани, как в обыденной, так и в научной среде кубанский диалект упорно и неизменно называют балачкой. Но это ведь украинское слово, обозначающее слух, сплетню. В то время, как у нас выработалось своё слово для обозначения диалекта – балакачка, которого нет ни в украинском, ни в русском языке, ни в их диалектах. Этим словом и называется кубанский диалект. Ведь производное слово от балачки – балачить, а от балакачки – балакать, как и говорят на Кубани.

Останавливаюсь на этом столь подробно потому, что это не пустая игра слов – за каждым из них стоят свои, прямо противоположные понятия и смыслы. Ведь, называя свой диалект украинским словом, да ещё имеющим столь неприглядное значение, мы тем самым вольно или невольно занимаемся тихой, потаённой украинизацией Кубани, столь памятной как в прошлом, в поколении моих родителей, так и позже, а сегодня в особенности. И никакие, даже самые красивые и патриотические декларации не могут скрыть этого печального факта. Когда украинские националисты намереваются возвратить Кубани «настоящее украинское лицо», тут всё понятно. Но почему в этом участвуют даже теперь, когда идёт война, и сами кубанцы на свою же и на нашу общую беду?.. По незнанию или, наоборот, от знания? Наверное, и то, и другое, что не меняет сути дела.

Причём, такая подмена названия кубанского диалекта происходит давно и повсеместно. Повторюсь, даже в научной, филологической среде, не говоря уже об информационном пространстве. Информационно-методический журнал «Педагогический вестник Кубани» публикует материал о кубанском диалекте «Нет древа без корней» (№ 1, 2023). При этом, опять-таки называя кубанский диалект балачкой. И когда автор знает, как точно назвать диалект, его беспощадно «поправляют», продолжая украинофильский, а не кубанский тренд… Такая вот получается «методика». Невидимая рука «общественного мнения», формируемая невесть кем, где науке нет места, пока возобладает…

И это в то время, когда исполнилось уже двадцать пять лет, как вышел первый словарь кубанского диалекта «Кубанский говор. Балакачка». В этом году вышло пятое его издание, названное теперь уже так: «Балакачка. Кубанский говор» (Краснодар, «Традиция», 2023). «Новая газета Кубани» неоднократно поднимала вопрос о кубанском диалекте, особенно с пятилетней давности публикации «Балачка» или балакачка?» (№ 12, 28.03.2018).

А в информационном пространстве всё ещё бытует украинское название кубанского диалекта – балачка… Ну да, на это долгое время работала наука, а точнее псевдонаука, к сожалению, с участием и филологов, и историков. Ведь так памятны научные конференции, о которых тоже в своё время писала «Новая газета Кубани»: «Кубань – Украина». Вопросы историко-культурного взаимодействия. Вып. 3. Краснодар, ООО «Картика», 2008. «Кубань – Украина». Шевченковские чтения, 2008. Историко-культурные связи Кубани и Украины. Краснодар, 2008. «Кубань-Украина, вопросы историко-культурного взаимодействия. Краснодар – Киев, ЭДВИ, 2010, вып. IV.

Не «Кубань и Украина», а «Кубань – Украина». Ну, кому не понятно, что это имело однозначный смысл: «Кубань – это Украина…»

Кубанские украинофилы, украинознатцы, как они себя называли, требовали на Кубани «нашей мовы золотой», то есть украинского языка, никогда там не существовавшего, в том виде как на Украине, а теперь, тем более не существующего. Но для истинных кубанцев их родной диалект был и остаётся – балакачка золотая…

Но когда явление обозначено неточно, из него можно делать какие угодно мировоззренческие построения. Да, и политические. Ведь спектакль в Краснодарском драматическом театре драмы им. М. Горького вовсе не случайно назван «кубанский вестерн». Сразу становится понятно, что дело тут не в казаках и спектакль не о казаках, о чём вполне определённо рассказано в анонсе к спектаклю: «Кубанский вестерн – вот что получится, если заменить ковбойскую шляпу на папаху, салун на духан, а шерифа на атамана». А зачем заменять? Видимо потому, что не казак «нужен», а ковбой, всё по американскому образцу. А вестернизация, понятно, заимствование западноевропейского или англо-американского образа жизни в области экономики, политики, образования и культуры. То есть – неоколонизация. Это приснопамятное западничество, принёсшее нам столько бед и в ХХ, и уже в ХХI веке… Так представили смысл спектакля его создатели. А в том, что украинизация смыкается с американизацией, теперь нет ничего удивительного, коль Украина оказалась орудием США против России… Но нас интересует смысловая основа – как непонимание своего родного неизбежно ведёт к заимствованию чужого и к его господству.

А само название спектакля «Как Степан Грищенко за горилкой ходил» явно находится в том давнем, не только для Кубани, свойственном обыкновении, когда касаются народного, то обязательно выставляют его шутовским, уничижительным и даже дурковатым. Это и пытаются выдать за народное.
Но тут обнаруживается странная закономерность. Как только «Вольное дело» обращается к каким-то акциям в области культуры (в других – не знаю), оно обязательно впадает в антиисторические и антиобщественные истолкования российской жизни. Поначалу могло показаться, что так происходит от недостаточного знания, неразличения – «Земли своей минувшую судьбу» (А. Пушкин). Но последовательность таких акций оказалась столь однозначной, что уже не вызывает сомнения, что это продуманная позиция, продиктованная тем, что люди живут «Под собою не чуя страны» (О. Мандельштам), что «Вольное дело» – это не правое дело. И это находится в той мировоззренческой парадигме, которая, вопреки всему происходящему в стране и обществе, всё ещё настойчиво сохраняется. А суть её в том, чтобы оставить прежнюю либеральную идеологию, уничтожающую культуру, подменяющую её тем, что ею не является, уже стоившую нам стольких бед. Всё ещё считая её «прогрессивной».

Припудрить её патриотическими декларациями, ничего не изменяя. Тех же щей, да в иную посуду. И всё наладится. Но ведь ничего не наладится, доказательством чему является грозящая нам опасность, которая так просто никуда деться не может. Наша победа в этой войне неизбежна, о чём свидетельствует вся наша многотрудная история. Но без изменения в сфере духовно- мировоззренческой и культурной, а в литературной в первую очередь, она достанется нам гораздо большими потерями и человеческими жертвами…
Помнится поддержка «Вольным делом» литературы. Почему-то обязательно коллаборационистской. Перешёл казак на сторону противника в годы Великой Отечественной войны, значит – он истинный казак. А сотни тысяч казаков, защищавших Родину в казачьих соединениях – это так, «совки». В частности, книги Фёдора Кубанского «Степи привольные – кровью залитые» (Краснодар, «Книга», 2014), перепечатка американского издания 1962 года. И такая «аргументация» вполне серьёзно, после двух крушений страны в одном веке, после либерально-криминальной революции сохраняется до сих пор. Какая же победа на такой идеологии, на таких воззрениях возможна?.. Во всём этом чувствуется вольный или невольный саботаж в области культуры к официальному курсу руководства страны. Видимо, всё ещё наивно полагая, что до Бога высоко, а до Москвы далеко. Неосознанный или сознательный – это уже не столь важно. Главное состоит в том, что он происходит.

Пётр ТКАЧЕНКО