Литературно-критическая повесть

 «Я искала родину на родине…»

Чистая сила Раисы Котовской

Стихи мои,

Спокойно расскажите

Про жизнь мою…

Сергей Есенин

  «Память детства и родины милой…»

Поэтов всегда, во все времена, не бывает много по самой редкой, ничем не заменимой природе их дарования. Пишущих стихи много, но истинных поэтов мало. Так уж изначально устроен мир человеческий, «Ибо много званных, а мало избранных» (Евангелие от Матфея, 20;16). Ведь поэт не только собственно пишет стихи, но через слово добирается до всего существа человеческого, до духовной природы человека, ибо слово есть продолжение и выражение нашей души. Поэт придаёт высший смысл человеческой жизни, утрачиваемый на перепутьях времён под влиянием внешних обстоятельств. Во всяком случае, напоминает о нём, так как воспринимает жизнь в её непрерывном течении, изначально и до сего дня; каждое мгновение нашего бытия представляет частью вечности: «Когда потеряют значенье слова и предметы/ На Землю для их обновленья приходят поэты» (Новелла Матвеева).

Составители поэтических антологий, предпринимая титанический труд, стремятся обыкновенно охватить всё, написанное в стихах, отобрать из него, на их взгляд, самое лучшее. И такие антологии, безусловно, необходимы для ознакомления читателей с текущей литературой. Но вместе с тем они и дезориентируют читателей в понимании природы поэзии, так как «далеко не все стихи принадлежат поэзии в собственном, истинном значении слова» (Вадим Кожинов). Неслучайно их антологии столь отличаются друг от друга в зависимости от приверженности составителей тому или иному «направлению» в литературе, а, по сути, – от их идеологических, а то и политических воззрений, чем поэзия не поверяется.

Напомню, что в своё время выдающийся литературный критик, историк и мыслитель Вадим Кожинов, представляя поэтов своего времени, включил в составленную им книгу «Страницы современной лирики» (М., «Детская литература», 1976, 1983 гг.) всего двенадцать имён. И все, как подтвердилось временем, оказались истинными поэтами. Это лишь подтверждает тот несомненный факт, что не всё написанное стихами является поэзией, что при всеобщей грамотности людей давно уже стало обыкновением. Так происходит и потому, что поэзия ничем недоказуема кроме её самой, иначе в ней отпала бы всякая необходимость. Конечно, творения истинного поэта – плод его разума, но прежде всего – его души. А поди определи душу, если она невидимая и проявляется лишь тогда, когда находит отклик в других человеческих душах…

А потому, пожалуй, большинству людей не вполне понятно то, что именно делает истинный поэт, чем он занят, почему он избирает именно такой образ жизни. Зачем он говорит неестественной рифмованной речью, что хочет тем самым сообщить людям, почему он бесстрашно и почти неизбежно «на эшафоте чёрном слагает голову свою» (А. Блок). Но именно поэтому – «Поэт – единственная новость, которая всегда нова» (Б. Пастернак).

На нашем курсе Литературного института имени А.М. Горького, его заочном отделенияи1976 года набора, среди студентов-поэтов немало было поистине талантливых, способных и интересных людей, из которых потом вышли старательные литературные работники и добросовестные литераторы, редакторы и журналисты. Но таких, о которых говорят, что им дано нечто от Бога, было всего лишь двое. Это Раиса Котовская из Ставрополья, из Минеральных Вод (1951-2007) и Геннадий Островский (1950-2002) из Белгорода. И это обнаружилось уже с самого начала нашего обучения в Литинституте.

И даже если на всём курсе оказалось всего лишь два истинных поэта, имело смысл и было оправданным содержать этот курс. Ведь это только наивные и непроницательные люди по-обывательски полагают, что в Литературном институте учат писать, что там учат «на писателей». Никто там, конечно, писать не учил, особенно в ту, лучшую пору Литинститута, в которую нам довелось в нём учиться. Там мы, что называется, разинув рты, слушали лучших преподавателей Москвы – филологов, историков, учёных. И каждая сессия становилась для нас, заочников, радостным событием, но вместе с тем и мучительным испытанием, так как наши прежние наивные представления летели кувырком, ибо мы осознавали всё своё ничтожество пред ними – руководителями творческих семинаров, известными писателями, которые учили нас не писать, а быть людьми. А ещё мы там безжалостно обжигали друг друга смутными надеждами и тем, что каждому мало-помалу открывалось в этой жизни.

Итак, с Раисой Николаевной Котовской мы познакомились в самом начале её серьёзного поэтического развития, в Литературном институте. На неё нельзя было не обратить внимания. К этому располагал сам её облик: спокойная, рассудительная, внимательная и проницательная, умеющая слушать людей, сочувствовать и сопереживать с ними. И вместе с тем – прямая и искренняя, чуткая к любой несправедливости по отношению к себе и другим. И такой она оставалась всегда. И многие годы спустя. И меня поражало это несоответствие такого её привлекательного облика и той беспокойной и даже трагической судьбы, выпавшей на её долю. А тогда, глядя на неё, общаясь с ней, мне думалось: вот человек, у которого, наверное, в жизни всё благополучно, всё в порядке, без нашей обременённости всевозможными хлопотами, без суеты и «мышьей беготни». И, конечно, для такого восприятия её облика давали право, прежде всего, её стихи, какие к тому времени у неё были. И поскольку я был на семинаре литературной критики, то с поэтами знакомился в основном на дружеских встречах в нашем легендарном общежитии Литинститута на улице Добролюбова.  Слушая её стихи, я думал о том, каким точным словом можно было определить её облик и её характер. И пришёл к выводу, что это, конечно же, великодушие, такое редкое в среде молодых поэтов, зачастую запальчивых, ни в чём не сомневающихся и самонадеянных. А потом был удивлён и обрадован тем, что в предисловии к её первой московской книжке «Станция формирования» (М., «Современник», 1981 г.) поэт Алексей Смольников, наш старший товарищ, отметил именно это свойство её творчества и её личности. Не без скрытой полемики с тем, что тогда тотально господствовала площадная, эстрадная, декларативная поэзия, как потом оказалось, не оставившая следа ни на площадях, ни в душах: «Она собеседник, а не оратор. Может быть, поэтому говорит она так, как говорят с близкими людьми – делятся радостью или огорчениями, ищут сочувствия или участия. И в этом, наверное, заключается та особинка её человеческого склада и привлекательность поэтического дарования… В разряд же поэзии её стихи попадают по той счастливой причине, что видит она всё с поэтических высот Прекрасного и Великодушного».

А стихи её уже в то время были естественными, гармоничными и совершенными. Она, действительно, вроде бы, рассказывала о своей жизни, о детстве, о семье – с трепетом писала о маме и об отце, о своём южном крае Ставрополье, о России. Без каких либо формальных эффектов, молодым поэтам, зачастую, свойственным. И свою первую небольшую книжку, вышедшую в кассете молодых авторов «Поэтическая радуга Ставрополья» так и назвала «Отцовский дом» (Ставропольское книжное издательство, 1979 г.), когда ей не было ещё и тридцати. И было удивительным узнать, что эти стихи были написаны ею уже давно, лет десять назад, которые она неизменно включала потом в свои последующие книги:

Встану утром,

Оденусь, умоюсь.

В сад окошко своё растворю.

И, высокую, в тучах по пояс

В низком небе увижу зарю.

 

Нынче будет моё воскресенье,

Здесь, когда я девчонкой была,

Под ветвистою вишней весенней

Щебетливая птаха жила.

 

Я тогда второпях уезжала,

Покидая родное жильё,

И за мной до вокзала бежала

Надоевшая песня её…

 

Сколько лет пронеслось,

как мгновенье:

Я летела, не помня уже,

Что за свет притупил моё зренье,

Что за шум застоялся в душе?

Её стихи, казалось, и вовсе незатейливые, вместе с тем многое говорили о её душе, как в этом раннем, даже юношеском стихотворении о маме Анне Архиповне. И не такие они были уж только «изобразительные». Мама выстилает тропку дочке не только ведь золой, но и всей своей прожитой жизнью:

Мама до света вставала,

Выбегала за порог

И золою посыпала

Скользкий утренний ледок.

Шла с ведёрком по метели

С бугорка на бугорок…

Что ты, мама, в самом деле?

Ведь до школы путь далёк!

Ты б до самой школы, сжалясь,

Тропку выстлала золой,

Если б люди не смеялись

Над тобой и надо мной!..

Далеко, как будто с вышки,

Вижу: в белой полумгле

Мама в стареньком пальтишке

На заснеженной земле.

Уже тогда было ясно, что Раиса Котовская работает в лучших традициях русской поэзии, её лиризма:

Тишина. Даже слышно, как свет

От земли белоснежной       струится.

Даже слышно, как падает снег:

Покружит, покружит и ложится.

 

Хорошо-то как, Господи… Грусть

В снегопаде неспешном и вольном,

Или радость – не знаю, боюсь:

Мне от них одинаково больно.

 

Как легко в эти дни я тружусь!

Не хожу, а летаю как будто,

Покружу, покружу и ложусь.

И опять начинается утро.

Со временем со страниц её книг задышал такой родной, дорогой, щемящий мир, которого, казалось, уже давно нет на свете:

Степь. знакомые сердцу могилы.

Вся ещё золотая стерня...

Память детства и родины милой.

Незаметно обнимет меня.

Родилась Раиса Котовская в сочельник, под Рождество, 6 января 1951 года в Молдавии, в г. Бельцы. Но в 1952 году отца, как железнодорожника, перевели на работу в г. Минеральные Воды. Этот город и стал для неё родным, малой родиной.

Поражает раннее пробуждение в ней поэтического дарования, что, впрочем, естественно и характерно для истинных поэтов. Но несомненно то, что первой заметила её талант старшая шестнадцатилетняя сестра Надежда, сама увлекавшаяся стихами. Но когда она с удивлением увидела какие совершенные стихи пишет Рая, ещё ребёнок, она «повела сестру в литературное объединение «Современник». Пока с гордостью уже состоявшимся литератором читала стихи сестры, за дверью, чуть дыша, стояла робкая Рая» («Скромная муза» Иона Гульбандова, газета «Минеральные воды», 28 января 2026 г.) Надежда Николаевна и теперь читает наизусть многие стихи своей младшей сестры.

Первое своё стихотворение «Ночная фиалка» она опубликовала в двенадцать лет в городской газете Минеральных Вод. Когда я узнал об этом, меня удивил не только её ранний дебют, но и название стихотворения – «Ночная фиалка». Ведь с таким названием есть стихотворение у Александра Блока 1905-1906 годов, исполненное причудливых символов. Где-то на болоте, вдали от шума городского, как символ постоянства и неизменности бытия зацветает ночная фиалка:

И сижу на болоте.

Над болотом цветёт,

Не старея, не зная измены,

Мой лиловый цветок,

Что зову я Ночною Фиалкой.

У великого поэта – какая-то иная, лиловая, северная фиалка, а не наша южная, бледно-голубая, с мелкими цветочками, которая к вечеру источала удивительный запах, «сладкий дурман». Но само совпадение названий стихотворений с образом фиалки, источающей запах лишь к ночи, удивителен. А теперь видится, что этой «Ночной фиалкой» она как бы напророчила свою творческую судьбу – расцветать к ночи, когда другие цветы спят… Расцветать и в неблагоприятных условиях, несмотря ни на что…

Старшая сестра её, Любовь Николаевна писала мне потом, уже позднее, с каким удивлением она открыла в своей младшей сестре поэта: «Помню, ей было 12, а я первый курс окончила и приехала домой на каникулы. Принесли свежую газету, открываю, а там стихи и подпись: Раиса Котовская. Я обалдела. Стихотворение называлось «Сказки»: «У них были бабкины сказки/ У них были теплые печи./ У них были мамины ласки./ У них были папкины плечи./ Но дети, чуть-чуть подрастая, стояли пред бурями насмерть,/ Чтоб старые сказки ломая,/ Рождалися новые сказки». Для меня это было запредельно. Её литературный путь отсчитывается от другого стихотворения «Ночная фиалка». Я ходила в краевую библиотеку и мне там дали такую справку (оформляла ей пенсию, которую она получала всего лишь один год). После этого моего открытия она показала мне свою заветную тетрадку и сказала, что ходит в литературное объединение «Современник». И меня повела туда, в самый крупный центральный книжный магазин, где они заседали. Потом она стала ездить в Пятигорск, подобное литобъединение было там при газете «Кавказская здравница». И всё это была её жизнь…».

Как, в простой рабочей многодетной семье, не имеющей никакого отношения к литературе, появился такой талант, с детства уверовавший в своё призвание, неведомо. Поистине дух дышит, где хочет.

Она рано, с юности вошла в литературную жизнь края. В шестнадцать лет в коллективном сборнике «Первое свидание» публикуются её восемнадцать стихотворений. Потом – в таком же коллективном сборнике «Молодость». В альманахе «Ставрополье» (№1, 1976 г.), в альманахе «Истоки» (1977 г.).

После восьмого класса она оставила школу и пошла работать на стройку. Была и чертёжницей, и сапожницей, и проводницей в поездах. Тут же поступила в вечернюю школу рабочей молодёжи, после окончания которой, в 1969 году поступила на заочное отделение филологического факультета Ставропольского государственного педагогического института, в котором проучилась до 1974 года. Почему столь рано, в пятнадцать лет начала работать, было в общем-то понятно. Большая семья, жили скромно, если не сказать больше – бедно. Об этом есть и в её стихах:

Сестёр полуголодная орава

Затеет о нарядах зряшный спор –

И мама тихо вымолвит, бывало:

«Мы строимся – какой тут разговор?»

 

Мы строились.

Родителям по силе

Мы помогали в ревностном пылу.

Саман месили и кирпич носили,

А поздно ночью спали на полу.

Мне снился дом высокий и красивый.

И я не знала, что не мне одной,

Недоедая, строилась Россия,

Израненная страшною войной.

Пожалуй, у каждого поэта есть стихи о детстве, как прекрасной и невозвратной поре жизни. У Раисы Котовской это не просто воспоминания. Это  её «память детства и родины милой» – не уходящая драгоценность, не оставлявшая её всю жизнь.

А в Минеральных Водах что ни год –

Зов поездов и запах гари свежей.

Открыт аэропорт, снуёт народ

Всё больше мимолётный, мимоезжий.

 

А мне не по себе среди него

С моей ревнивой преданностью этим

Домам, полузасыпанным листвой,

И старикам на лавочках, и детям…

Я здесь себе построила жильё.

Сюда я с полдороги возвращалась.

Здесь детство неразумное моё

Когда-то, как ребёнок, затерялось.

Детство осталось для неё такой духовной величиной, которой она поверяла как прожитую жизнь, так и предстоящую. Видимо, в этом в ней проявлялась извечная библейская истина: «Будьте как дети». Особенно тогда, когда в нашей жизни начали происходить явно неблагоприятные перемены, «большие перемены», о которых другой поэт сказал, вернее пропел: «Я это никогда не полюблю». Она обладала редким, поразительным умением нести в себе всю свою жизнь целиком, а не только в её текущем, настоящем моменте. Есть у неё удивительное стихотворение о старшей сестре Любе, написанное в тот период, когда всё в нашей жизни начало «шататься», как бы стихотворение – предупреждение:

Дни парадов и маршей победных

Отгремели.

Послышались вдруг

Голоса о богатых и бедных –

Пораженья тоскующий звук…

В этом мире, где спаяны грубо

Плоский труд и бетонный уют,

Где дымятся удушливо трубы

И враждует издёрганный люд,

Если я пошатнусь, говори мне

Лишь о детстве –

о том далеке,

Где сбегали весенние ливни

По тропинкам, ведущим к реке.

И она принимала лениво

Их в своё голубое литьё…

Сколько плавало зорь по разливам,

Никло ив

по извивам её!

И шаталась дощатая кладка,

Увлечённая нашей игрой,

Над рекою, куда мы украдкой

Убегали со старшей сестрой,

Убегали без спросу, как ливни,

И кричали нам вслед со двора!..

 – Если я пошатнусь, говори мне,

Говори мне о детстве, сестра!

И тогда уж я вся без остатка

Снам доверюсь,надежду тая:

– Это просто шатается кладка,

Но не мы –

но не ты, но не я.

Но всё потом произошло иначе, не так, как  было в стихах. Видимо, не случайно у неё вырвалась однажды строчка: «Всё – в стихах, что в жизни не исполнилось». Зашаталась не только дощатая кладка детства, но и весь уклад жизни, стяжаемый такими большими трудами, страданиями и жертвами… Впрочем, в реальной жизни так нередко и бывает:

Вот мы с сёстрами вместе росли,

Из гнезда одного вылетали,

А посмотришь в былое – вдали

Видим, каждая, разные дали.

Эти приметы «шатания» мы замечали уже в Литинституте, постигая тайны и хитрости литературной жизни, так называемого литературного процесса. Дело в том, что дипломные работы мы защищали в разное время и на защитах их  друг  у друга не присутствовали. Да и не было такой возможности. Но о своей защите диплома она написала потом мне: «У меня были оппоненты: Карабутенко, Костров, Кедров. Кедров написал на меня разгромную рецензию. «Заигралась в простоту», а по поводу «Синего берета»  написал, что у меня «нездоровый интерес к головным уборам». Котовская – пишет, – пример того, как одарённый человек, стремясь во что бы то ни стало сохранить свою самобытность, не принимает участия в литературном процессе и в результате теряет всякую способность самовыражения. И так далее. Однако, защитилась, хотя не защищалась. Тем более, что Кедров не пришёл на защиту. Костров и Карабутенко хвалили». (23 ноября 1981 г.). Тот самый Константин Кедров, который молодым в самом начале нашего обучения, читал нам курс «Поэтического народного творчества». И читал увлечённо и даже талантливо. А через шесть лет самобытность в талантливом поэте уже считал недостатком и чуть ли не крамолой и препятствием к самовыражению. Словно поэт призван самовыражаться помимо стихов, лишь в каких-то прениях. Так стремительно, на глазах менялись люди.  Подспудно надвигалась драма народа и страны, которую точно определил Юрий Кузнецов: «К перемене погоды заныла рука, а душа – к перемене народа». Впрочем, этот эпизод был такой малостью в сравнении с тем, что стало происходить в литературе и с литературой потом. И чуткое сердце поэта Раисы Котовской улавливало предстоящие испытания и потрясения:

Просторы – какие просторы –

Возникнут за каждым углом…

Я всё здесь изъездила в скором

И всё исходила пешком.

Отчизна! Ты в платье весеннем,

А сердце… А сердце болит:

Какие ещё потрясенья

Тебе пережить предстоит?

Петр ТКАЧЕНКО