«Пришло так быстро время пересчёта…»

Это, безусловно, должно было произойти раньше. И вот запоздало, но, вроде бы, начало происходить. Предпринята первая попытка осмысления русской литературы, и в частности поэзии, за последнюю четверть века с её «перестройкой», крушением страны и неизбежно последовавшими из этой катастрофы беззаконием и расстройством общественного и человеческого сознания. Имею в виду сборник статей «Веет, где хочет. Где и как жила русская поэзия в 1990-х – 2000-х», вышедший в издательстве «Культурная инициатива». Предпринята попытка осмысления того периода нашей новой истории, который уже давно и стойко истинные литераторы называют нелитературным, так как художественная литература, вброшенная в «рынок», ей вообще противопоказанный, когда критерием оценки её становятся «рейтинги продаж» и абсолютно игнорируются эстетические и духовно-мировоззренческие критерии, когда она становится просто «книжной продукцией», является скрытой формой перерыва литературной традиции и подменой литературы тем, что ею не является.

Между тем время подведения итогов этого периода нашей истории действительно уже давно пришло, а литературных итогов в особенности: «Мы пережили первую четверть ХХI столетия. Что оно оставило после себя? В частности в литературной сфере?» – задаётся вопросом один из комментаторов сборника. В таком посыле уже содержится уверенность в том, что в этот период были такие грандиозные литературные свершения, которые теперь только осталось явить, как говорится, городу и миру. Но являть оказалось в общем-то почти нечего. Никаких таких произведений, которые были бы, как бывало, на слуху если не у всех, то у многих, не нашлось. Как не оказалось и песен, которые были бы подхвачены в народе – всё утонуло в тине шоу-бизнеса… Можно представить недоумение на это утверждение тех, кто создавал такой литературный мейнстрим. По своему разумению, конечно, тем самым совершая насилие над стихийной природой литературы: мол, как же так, мы ведь тоже там были, «участвовали в очагах культурного ренессанса новой России»… На это можно сказать, что в литературе, как и в других сферах жизни, много званых, но мало избранных. Такова уж извечная закономерность. А «литературный мейнстрим», проще говоря мода, насаждаемая повсеместно, представляет собой не что иное, как новую форму идеологизации, которая, как известно, развитию литературы не способствует.

Можно было бы только приветствовать появление такого сборника, посвящённого тому, где и как жила русская поэзия в девяностые-двухтысячные годы, если бы составители и издатели предприняли осмысление именно поэзии, а не всего конгломерата текстов, написанных в стихах в этот период. Ведь не всё, написанное стихами, является поэзией. Выявление поэзии из общего потока текстов и является главной задачей критики. А утверждение о том, что «книга составлена без выстраивания жёсткой иерархии», вызывает недоумение, так как без иерархии ценностей невозможно никакое познание во всех сферах жизни, а в литературе в особенности. В конечном счёте это приводит к неразличению добра и зла. Но в том-то и дело, что книга «Веет, где хочет» посвящена не осмыслению собственно поэзии этого периода, а описанию «литературной жизни». То есть литературных площадок, сообществ, литературных групп, клубов, фестивалей, премий, салонов, новых культурных институций, возведённых в ранг литературных событий. То есть книга посвящена описанию всевозможных литературных тусовок. Участвовал в них человек – значит, работал в литературе. Ну а тексты, произведения тут как бы и ни к чему. Ведь при таком подходе высшим мерилом является «шумиха и успех». В то время как литературными событиями во все времена были и остаются сами произведения поэтов, их стихи: «Цель творчества – самоотдача, / А не шумиха, не успех. / Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех» (Б. Пастернак). Но у нас уже давно то, что является позорным, почитается престижным…

Это, конечно, не означает гибели литературы. Просто в этих условиях она жила, как правило, не так и не там, как представляется составителям сборника. Если же целью составителей было зафиксировать именно «литературную жизнь», то со своей задачей они справились успешно. Но только собственно к литературе это имеет отдалённое отношение. Они так и позиционируют свой сборник: «Книга "Веет, где хочет" представляет собой масштабную панораму поэтической жизни конца 1980-х – начала 2010-х годов. В издании впервые представляется модель исторической репрезентации и систематизации обширного пласта культурной жизни времени перемен». Но мы всё-таки говорим о поэзии, а не о «литературной жизни», под которой разумеются всевозможные мероприятия, на которых, надо полагать, было немало интересного и поучительного. Ведь это были попытки людей пишущих как-то сорганизоваться в новых нелитературных условиях. А потому странным было бы осуждать их за это. Несколько смущает лишь какой-то беспричинный восторг в связи с тем, что им довелось жить в трагическое время крушения традиционных форм жизни и беззакония. Назвать это время уникальным в положительном смысле снова уж никак нельзя. Иначе получается, что «литературная жизнь» ценнее и дороже того, что происходило в стране и народе…

Когда теперь, после всего, анализируешь творчество и судьбы наиболее талантливых поэтов этого периода, поражаешься тому, насколько они трагичны. И каждая судьба трагична по-своему. Как, впрочем, и поэтическое наследие многих из них, до срока ушедших из жизни. А потому для честной истории русской поэзии этого периода нам многое ещё предстоит сделать и рассказать о наиболее талантливых поэтах, в чьём творчестве постигнуты суть и смысл происходившего в стране, обществе, в человеческих душах. И это будет невесёлое повествование, но необходимое, если мы надеемся на воскрешение русской литературы и продолжение литературной традиции.

Ведь истинные поэты в это «время перемен» столкнулись с мучительной дилеммой, перевернувшей все их судьбы: несмотря ни на что остаться с литературой или же выработать некий новый «литературный мейнстрим», далёкий от литературной традиции, подстроившись под новое, так сказать, «веление времени». Этим в основном и определялось то, где и как жила поэзия девяностых-двухтысячных годов…

При всей необходимости сборника «Веет, где хочет», надо честно сказать, что осмысление русской поэзии второй половины ХХ века пока не началось. Хотя там сформировалась мощная поэтическая плеяда поэтов, расцвет творчества которых пришёлся на начало девяностых годов, на слом российской жизни. Многие из них, кто уцелел в этой катастрофе, активно работают. Не заметить этого естественного этапа русской поэзии и свести всё к «литературной жизни», где поэзия менее всего присутствует, – это непростительное упрощение и поэзии, и природы человека.

Настойчивая же и столь запоздалая апелляция к тому, что в этот период перемен «поэзия обрела свободу от государственной идеологии и вышла в новые пространства», что она «обрела свободу от идеологических рамок», а значит, произошёл её расцвет и даже «ренессанс», несостоятельна потому, что не отражает реального состояния литературы. Прошло уже достаточно много времени для того, чтобы убедиться в том, что «освобождение от государственной идеологии», как предполагалось по обыденной логике, к расцвету поэзии не привело. Ни в какие «новые пространства» она не вошла. Наоборот, произошло нечто противоположное.

Поэзия живёт по иным закономерностям, хотя, конечно же, она связана с общественно-политическими событиями, происходящими в стране. В периоды радикальных революционных перемен происходит иное. Во всяком случае, не «освобождение», в том числе и в поэзии. Это прозревал, к примеру, Сергей Есенин:

Ещё закон не отвердел,
Страна шумит, как непогода.
Хлестнула дерзко за предел
Нас отравившая свобода.

И вообще связывать напрямую поэзию с исключительно социальными аспектами, как показывает опыт, не всегда оправдано. Об этом писал ещё К. Маркс: «Относительно искусства известно, что определённые периоды его расцвета отнюдь не находятся в соответствии с общим развитием общества…». Это осознавали и писатели нашего времени. Скажем, в стихах выдающегося поэта Владимира Соколова: «Художник должен быть закрепощён, чтоб ощущать достойную свободу». Это, по всей видимости, надо понимать так, что истинный поэт преодолевает расхожие догматы, которыми забавляется большинство людей, и добирается до духовной сущности человека и смысла происходящего. И происходит это не в результате «освобождения» от внешних обстоятельств, «неправильного» устройства мира, а совсем иначе. Истинный поэт постигает не внешний, а внутренний порядок мира. И не свободу вообще, понимаемую как произвол, но «тайную свободу», о которой писали великие поэты. Как А. Блок в своём последнем стихотворении «Пушкинскому дому»:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

Что же касается «литературной жизни» во всех её проявлениях – группы, объединения, школы, салоны и т.д., – то они были во все времена. Особенно в сходное с нашим временем рубежа XIX – XX веков. От «Бродячей собаки» до других всевозможных литературных притонов. Но это не почиталось литературными событиями, ибо такими событиями были сами произведения, стихи поэтов, то, что они делали, и за чем следили ревностно.

О «литературной жизни» того времени писал более ста лет назад Александр Блок в статье «Без божества, без вдохновенья» (1921 г.) в связи с новым направлением в поэзии «акмеизма», организатором которого выступал Н. Гумилёв: «Ему и в голову не приходило, что никаких чисто "литературных" школ в России никогда не было, быть не могло и долго ещё, надо надеяться, не будет». Но формальные литературные школы никогда не определяли литературу, о чём писал Георгий Адамович, один из самых талантливых критиков русского зарубежья: «Никогда манера письма не была и не будет решающим признаком для оценки чьего-нибудь творчества. Пора на этот счёт перестать обольщаться… Манера сама по себе ничего не значит. Уцелело во времени только то, что оживлено и согрето изнутри личным огнём, иногда в согласии с господствующими в данные годы теориями, иногда вопреки им» («Одиночество и свобода», М., «Республика», 1996 г.).

Поразительное совпадение: как А. Блок в своей статье, так и современный комментатор сборника «Веет, где хочет» отмечают сходное, дисперсное, что ли, рассеянное состояние «литературной жизни». У А. Блока: «Большая же часть писателей, о которых много говорила критика, за которыми числятся десятки лет литературной работы, просто неизвестны по имени за пределами того сравнительно узкого круга людей, которые составляют "интеллигенцию"». У современного комментатора: «Образованный читатель в основном знает лишь определённые имена (чаще всего хорошо разрекламированные)». Но истинная поэзия приходит, как правило, не через рекламу, конституции и тусовки. Великий поэт видел причину этого в разветвлении «потока русской литературы на многие рукава, всё растущей специализации…». И как следствие: «Н. Гумилёв и некоторые другие "акмеисты", несомненно даровитые, топят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого формализма… Они замалчивают самое главное: единственно ценное: душу».

Как видим, мало что изменилось. Но эпоха «рынка» в литературе привнесла нечто ранее незнаемое: «Раньше вас могли напечатать потому, что вы талантливы. Теперь вас напечатают только если вы докажете, что уже и так знамениты» (Геннадий Романов). То есть оцениваются не тексты авторов, а их репутации. А как делаются репутации во все времена, хорошо известно. А при нынешних средствах коммуникации делаются очень даже просто и, пожалуй, зачастую – на пустом месте.

Понятно удовлетворение и даже радость составителей и авторов в связи с выходом сборника «Веет, где хочет», над которым они работали несколько лет. Но никак нельзя согласиться с каким-то и вовсе беспричинным восторгом составителей и особенно комментаторов в соцсети состоянием поэзии этого периода с тем, что это был некий «литературный ренессанс». Скорее наоборот. И уж никак этот период нельзя назвать так, что в нём было «культурное перепроизводство», что «пожалуй, впервые в мировой истории возникла ситуация, когда литературы становится буквально "слишком много"» (Руслан Манеев). К такому выводу можно прийти лишь при условии, что всё написанное можно считать литературой, поэзией. Но так ведь не бывает.

Да, кажется впервые, если не в мировой истории, то в России точно, произошло, казалось бы, немыслимое и невозможное, когда русская литература – и классическая и современная – с девяностых годов начала последовательно вытесняться с помощью «рынка» из общественного сознания, оставляя только «литературный мейнстрим», причём либерального толка, в котором истинная литература не выживает. Вспомним А. Блока: «Я художник, а потому не либерал. Пояснять это считаю излишним». Собственно, литература в этот период пребывала в ином состоянии, о котором оригинально, но, к сожалению, точно выразился Геннадий Романов из Вологды: «В последние годы разговоры о судьбе русской литературы напоминают светскую беседу на поминках: все говорят о покойнике либо хорошо, либо "ситуация сложная, но стабильная"… Литература перестала быть открытием, теперь это – подтверждение того, что алгоритмы соцсетей работают исправно» («Литературная газета», № 20, 2026).

Надо отдать должное наиболее проницательным комментаторам сборника, осознающим, что этому периоду «не всегда будут даваться положительные оценки» (Михаил Айзенберг). Хотя далеко не положительная оценка ему даётся уже давно. А потому, если и есть положительное значение такого сборника, то состоит оно в том, что он «станет хорошим импульсом для того, чтобы начать писать статьи, альтернативные воспоминания о том, что сюда не попало» (Герман Лукомников). И, конечно же, что этот «первый опыт каталогизации и осмысления литературного процесса в новейшее время, открывающий перспективы для дальнейших исследований» («Опыт осмысления», Анна Коларж, «Литературная газета», № 11, 2026). Но для того чтобы писать истинную историю русской литературы этого периода, необходимы не только дарование, но и мужество авторов. Хотя говорить об осмыслении литературного процесса в этот период не приходится из-за его отсутствия. Не назовёшь же литературно-художественным процессом рекламно-клиповые отзывы о книгах или их строго выборочное рецензирование из соображений далеко не всегда литературных. Ну а восстанавливать литературно-художественный процесс и приводить в естественное состояние информационно-издательскую политику, способствующую развитию русской литературы, нам ещё только предстоит…

Будем помнить и о том, что переформатирование культурного кода народа, его духовно-мировоззренческой основы, его идентичности происходило во весь рассматриваемый период с помощью информационно-издательской политики, всецело подчинённой «рынку». Уровень прозападных воззрений и американизированности общества не спадает даже на пятом году войны, цель которой – наше стратегическое поражение, то есть наше государственное и народное уничтожение. Несмотря на то, что Запад предстаёт теперь не только в своём былом блеске, но и в духовной нищете и агрессивности. Кстати, извечной агрессивности. Разумеется, с принижением своего родного и под бодрые декларации о возвращении к традиционным, спасительным ценностям. И не только в молодёжной среде, но, к сожалению, и в преподавательской… По давней «традиции»: «Торжественными иностранцами проходим городом родным» (М. Цветаева), пафос которой для народа и страны, как уже неоднократно было в нашей истории, обходится слишком дорого. Это давнее поветрие не могло не сказаться на поэзии рассматриваемого периода. Справедливо пишет глубокий литературный критик из Воронежа Вячеслав Лютый: «Теперь в ходу невнятица западных модернистских монологов, которая подаётся как "новое слово" в русском стихосложении, попутно претендуя на открытие якобы доселе неведомых читателю глубин – в том числе и его собственной души… По существу, перед нами – имитация поэзии» («Наш современник», № 12, 2025). «"Автоматическое" стихотворное письмо… при отсутствии творческой сверхзадачи – превратилось в своего рода литературную гангрену» («Наш современник», № 1, 2025). Но к такому выводу можно прийти лишь, честно рассматривая творчество своих современников, а не только их «литературную жизнь»…

Примечательно, что в упомянутой статье «Без божества, без вдохновенья» А. Блок писал: «Настоящим исключением среди них была одна Анна Ахматова». Где он теперь, этот «акмеизм»? Где та «литературная жизнь»? А Анна Ахматова как была тогда, так и осталась настоящим исключением среди многих званых, великим поэтом. То есть истинных поэтов по самой природе их дарования никогда не бывает много. Это и не берётся в расчёт в сборнике «Веет, где хочет», «без выстраивания жёстких иерархий», дабы представить лишь «литературную жизнь». Но ценой того, что участники её, по всей видимости, пока недостаточно определились с характером и мерой своих дарований: «Что надо, чтобы жить с умом? / Понять свою планиду. / Найти себя в себе самом / И не терять из виду» (А. Твардовский). А беспощадное время всё равно предъявит свой счёт и пересчёт тому, что сегодня кажется таким логичным и, вроде бы, правильным. В стихотворении Александра Твардовского «Дробится ржавый цоколь монумента» из его стихотворений последних лет:

Пришло так быстро время пересчёта,
И так нагляден нынешний урок.
Чрезмерная о вечности забота –
Она, по справедливости, не впрок.

Остаётся отметить то, что в названии сборника использован перефраз из евангельской мудрости: «Веет, где хочет». Но перефраз довольно неточный. В Евангелии от Иоанна говорится иначе: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, но не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всеми, рождёнными от Духа» (3;8). Дышит и веет – это ведь не синонимы. И главное – не сказано, что именно веет, точнее дышит… Дух! То есть опущена сама духовная природа человека, вне которой поэзия не существует, превращаясь в позитивистское, бытовое, хотя порой и занимательное стихосложение. А вместе с тем обойдён поиск творческой сверхзадачи – смысла человеческого бытия, заложенного в самой духовной природе человека, который находится за пределами сиюминутных и временных ценностей. Это можно было бы посчитать небрежностью, если бы такое название сборника не соответствовало его замыслу, концепции, где дух и в библейском, и в литературном значении, вроде бы, и ни к чему…

Пётр Ткаченко