Культурный проект «Родная речь»
77
Не порвать мне мучительной связи
С долгой осенью нашей земли…
Николай Рубцов
Продолжение (начало)
Была еще одна причина ревностного отношения к Николаю Рубцову собратьев по перу. Кроме, разумеется, обыкновенной и банальной зависти, в русских писателях особенно неистребимой. Он рано сформировался, как большой поэт, знающий себе цену. Вместе с тем, он изначально так сумел поставить себя в обществе, чего никому не удавалось из его современников. Ведь он нигде не служил, не работал, а был всецело занят только поэзией. Кроме того, он избежал того партийно-комсомольского «становления» в журналистике, чего не избежал, пожалуй, никто из его современников. Справедливо писал тот же Александр Романов: «Николай Рубцов счастливо миновал всё это. Перешагнув политическую конъюнктуру, он сразу очутился наедине с отзвуками родных преданий, с порывистым шумом природы, с горькими путями жизни».
Ведь за весь советский период это удалось разве только Михаилу Шолохову. И что примечательно, – мы не слышали в связи с его именем спекулятивных стенаний о «тунеядстве», как это было, скажем, с Иосифом Бродским. Удивительное различие, если учесть, что положение поэтов было абсолютно сходным. Но за такой выбор Николай Рубцов заплатил тем образом жизни, который он вел и который, в конечном итоге, стал причиной его трагедии и столь раннего ухода из жизни…
Безусловно, что трагическую судьбу поэта определяли и общая жестокость жизни, только начавшая входить в свои исконные берега в послевоенные годы, и его сиротство, и бездомность. Но если говорить о Николае Рубцове, как и должно, прежде всего, как о большом поэте, а не просто, как о человеке, то суть его трагедии предстаёт несколько в ином смысле. Во всяком случае, не к житейским тяготам и неудобствам она сводилась, к которым он был вполне равнодушен. Суть его трагедии состояла в том, что ему приходилось, что называется, на каждом шагу отстаивать право подлинной поэзии на своё существование, противостоять тем искаженным представлениям о ней, которые господствовали в обществе. Отстаивать право поэзии органической, выходящей из русской литературной традиции и народного самосознания.
Как понятно, эти искажения в литературе имели не только советскую природу, но брали своё начало во временах дальних, ещё с революционных демократов позапрошлого века с их пресловутой «социальностью», с помощью которой, они «объясняли» явления духовные. Ко времени вхождения Николая Рубцова в литературу всё было заполонено так называемой эстрадной поэзией, далёкой от народного мировоззрения, во многой мере, формальной, изрядно идеологизированной. Вместе с тем представители её выдавали себя за эдаких бунтарей и оппозиционеров по отношению к официальной идеологии и политике… Без всяких на то оснований, конечно. Просто такого рода поэзия, иначе утверждаться не могла, кроме как через внешний эффект или даже скандал, но не через слово само по себе. Господство этой поэзии было столь повсеместным, что один из самых близких Николаю Рубцову людей Сергей Чухин вспоминал потом, что до встречи с ним для него «чуть ли не единственным мерилом современной поэзии был тогда Р. Рождественский». Рубцов же исповедовал извечное понимание поэзии и соотношения в ней современного и традиционного, говоря, что «современность есть вечность». То есть придерживался Блоковского понимания, что «несовременного искусства не бывает». Если, конечно, это искусство, а не стихотворная конъюнктура, чем грешили многие и многие его современники.
Эта незримая борьба за поэзию была суровой и беспощадной. Она ведь велась не только собственно за поэзию, но – за душу человеческую и дух народный. А потому я ещё остановлюсь на литературной ситуации того времени, так как она, во многой мере, определила трагедию Николая Рубцова. Пока же скажу, что из неё происходила раздражительность поэта в последние годы жизни. Примечательно в этом смысле замечание Василия Оботурова из воспоминаний о поэте: «Мне довелось не раз видеть его возмущённым, и не помню, чтобы он был неправ». Этим как раз и доказывается, что Рубцов в спорах отстаивал не просто своё мнение, но само право на существование истинной поэзии в обществе, где идеологические догмы сказывались ещё сильно и порождали, конечно, не поэзию, а её заменителей. Тут сокрыта трагедия поэта, так часто не понимаемом, судящего о поэзии с высоты своего редкого дарования, у которого к тому же в результате бездомного и неприкаянного образа жизни оставалось всё меньше сил сопротивляться этому бездуховному нашествию. Такую ношу выдюжить было непросто. Точно заметил товарищ Николая Рубцова по Литинституту Анатолий Чечётин, что ему было тяжелее «всех нести бремя судьбы». Но обыденному сознанию трудно понять, о чём это печётся Анатолий Чечётин, как и невозможно понять то, о чём писала Мария Корякина: «От того он был такой сложный и противоречивый, что не давал ему спокойно жить его большой талант». В более широком смысле слова в судьбе Николая Рубцова выразилась вся трагичность истории страны, так как он свою жизнь, как и должно истинному поэту, являющемуся эхом народа, прямо соотносил с судьбой России.
Есть у Николая Рубцова четверостишие «О Пушкине». В этой строфе он, конечно же, думал не только о Пушкине, но и себе, о своей судьбе. И, как оказалось, пророчески:
Словно зеркало русской стихии
Отстояв назначенье свое,
Отразил он всю душу России,
И погиб, отражая её…
Я не предполагал писать о Николае Рубцове после всего написанного о нём, если бы не одно обстоятельство, вдруг несколько по-новому высветившее для меня его творчество и его личность. Я обнаружил, что в Москве находятся две первоначальные рукописи его знаменитой книги «Звезда полей», вышедшей в издательстве «Советский писатель» в 1967 году, рукописи, по сути, не вошедшие в научный обиход. Точно так же, как в своё время в Москве долгие годы таилась рукопись «Тихого Дона» Михаила Шолохова, пока её приобретение Институтом мировой литературы не вылилось в громкую не только литературную, но и государственную акцию.
Первая по времени рукопись принадлежала товарищу поэта по Литературному институту Анатолию Ивановичу Чечётину, учившемуся на семинаре драматургии. Анатолий Иванович описал в воспоминаниях то, как эта рукопись оказалась у него.
Эта, наполовину машинописная, наполовину исполненная от руки, будем в дальнейшем называть её рукопись Чечётина, помечена на титуле 1964 годом. Это был трудный год для Николая Рубцова – его исключили из Литературного института по совершенно пустяковому происшествию в Центральном доме литераторов, выставленному как дебош и хулиганство. Выгнали из общежития. Не имея нигде своего угла, а значит и прописки в родной стране, поэт вынужден был уехать в село Никольское Тотемского района Вологодской области, как бы на свою малую родину, которая таковой для него, по сути, не была. Долгие месяцы он жил в селе. Вместе с тем этот год оказался для него самым творчески продуктивным в жизни. Никогда более так вдохновенно ему не работалось, как в этом году. Кроме того, благодаря хлопотам его московских друзей и прежде всего Вадима Кожинова, появляются его замечательные публикации в «Октябре» и в других журналах.
Датировка рукописи Чечётина позволяет сделать вывод, что поэт предложил рукописи в Северо-Западное издательство и в «Советский писатель» по сути одновременно – весной 1964 года. Маленькая книжица «Лирика», наполовину перепотрошённая, вышла в Северо-Западном издательстве в 1965 году. Сложнее обстояло дело с рукописью книги «Звезда полей» в «Советском писателе». Даже при рекомендации руководителя творческого семинара Николая Николаевича Сидоренко, подрабатывавшего в этом издательстве.
Неустроенность же житейская Николая Рубцова была таковой, что он даже не имел возможности отпечатать рукопись и первоначально представил в издательство книгу, переписанную от руки. Правда, с просьбой к заведующему редакцией русской советской поэзии Егору Исаеву найти машинистку, чтобы к редактору она попала уже в отпечатанном виде. Полгода он терпеливо ждал ответа из издательства, но не получивши его, обращается с письмом к Е.А. Исаеву: «В конце весны я принёс и сдал в Ваше издательство рукопись книжки своих стихов под названием «Звезда полей». Сейчас, когда прошло довольно много времени, мне хотелось бы узнать у Вас, что же Вы намерены сделать с этой рукописью, что Вы решили на счёт неё». Письмо помечено концом 1964 года. И только 2 июня 1965 года поэт пишет заявление Е.А. Исаеву, в котором сообщает о том, что ознакомился с редакционным заключением и просит заключить с ним договор, то есть рукопись читалась в издательстве ровно год. Издавалась же книга в «Советском писателе» ровно три года. Согласимся, что это срок довольно значительный.
Всё это время состав рукописи неоднократно пересматривался, и она вновь перепечатывалась. Кроме того, в стихи вносилась значительная правка, как авторская, так и редакторская, во всяком случае, под давлением редакторов.
Судя по сохранившемуся письму в Северо-Западное книжное издательство, там, в областном издательстве, с Николаем Рубцовым особенно не церемонились. Да и кто он для них был – начинающий автор, выпускающий первую книгу… Поэтому пришлось убрать из рукописи «почти половину стихов», как он сам писал. Он настойчиво, но безуспешно отстаивает отдельные, особенно дорогие для него стихотворения. По сути, с тем же самым он столкнулся и в московском издательстве «Советский писатель», выпуская «Звезду полей». Долгая работа над книгой свидетельствует о том, что исправления, вносимые в неё, помимо авторской доработки, носили в основном вовсе не цензурный характер, хотя в отдельных случаях, как видимо, полагали редакторы, стихи были опущены по соображениям идеологическим. Здесь даже не субъективность мнений была определяющей, а общее понимание поэзии и литературы вообще, преобладавшее в обществе, где ценилась, прежде всего «позиция автора», декларативность и прямое высказывание. Ну, и требование пресловутой «современности», хотя понятно, что всякая преднамеренная установка на «современность» в стихах, как правило, и почти неизбежно является спекулятивной, конъюнктурной, потому, что поэт по самой природе своего дарования, призван вовсе не отражать современность, (как к этому призваны другие жанры), но постигать извечную духовную сущность человека. Кроме того, по заведенному тогда обыкновению редакторами были поэты. И это, логически вроде бы оправданное установление, оборачивалось для истинного поэта если не бедствием, то многими неприятностями и хлопотами. Ведь каждый поэт по его собственному разумению – «велик». Да и кто мог тогда предположить, что какой-то Николай Рубцов, ещё студент Литературного института, призван перевернуть представление о поэзии в обществе, точнее вернуть ей традиционное для русской литературы понимание… Кстати, такое представление о поэзии, царившее тогда, сказалось и в оформлении книги. Художник А.Ф. Бучнев сделал столь аляповатую суперобложку, что поэту приходилось всякий раз подписывая кому-то книжку, с негодованием её убирать.
Итак, у Николая Рубцова в очередной раз возникла срочная необходимость перепечатать рукопись «Звезды полей». Такой возможности у него не было, и он обратился за помощью к своему другу Анатолию Чечётину. Анатолий Иванович нашёл машинистку и когда вручал ему отпечатанные экземпляры, увидел, как Рубцов пытается черновой вариант рукописи выбросить в урну. Он остановил его и попросил оставить рукопись у него.
Эта рукопись на шестидесяти девяти страницах, в которую вошло пятьдесят шесть стихотворений, двадцать три из которых – рукописные, а во многие стихотворения внесена правка.
Вторая рукопись «Звезды полей» на восьмидесяти страницах, в которую вошло шестьдесят два стихотворения, – машинописная с правкой поэтом отдельных стихотворений, сохранилась у друга Николая Рубцова по Кировскому горно-химическому техникуму Николая Никифоровича Шантаренкова. Тогда, ещё совсем молодые люди жили в одной комнате общежития, были в добрых отношениях, о чём свидетельствует обширная баллада «Прощальные стихи» с посвящением: «Шантаренкову!», написанная при уходе Рубцова из техникума.
Друзья поддерживали отношения и позже. Бывая в Москве, Николай Рубцов останавливался у Шантаренкова. От него он уносил в издательство «Советский писатель» очередной вариант «Звезды полей», один экземпляр которой подарил другу на память при прощании, уже в метро.
Николай Никифорович Шантаренков – искусствовед, фольклорист, издатель. Окончил театроведческий факультет Гиттиса, работал в издательствах «Искусство», «Молодая гвардия», редактировал молодёжные журналы по искусству и культуре. Впервые начал публиковать русский фольклор для молодёжи, будучи ответственным редактором альманаха «Молодёжная эстрада». Активный участник Московского творческого объединения «Казачий Кругъ» и Культурно-просветительской Инициативы «Походъ». Знаток и исполнитель казачьих народных песен.
Зная о том, как не просто Николай Рубцов сходился с людьми и что совсем не многим людям он посвящал стихи, думается, что далеко не случайно он подружился с Н.Н. Шантаренковым. Может быть, уже тогда распознал в нём склонность к народному творчеству и традиционной культуре.
Сравнивая эти первоначальные рукописи с уже вышедшей книгой, приходишь к выводу, что многие изменения, вносились в неё самим поэтом. Ведь это были, начиная с 1964 года, пожалуй, самые лучшие, творчески самые активные и плодотворные годы в его жизни. В эти годы он был постоянно, как говорится, в духе.
Вносимые правки в рукопись были обусловлены и его своеобразной манерой работы над стихами и высокой требовательностью к себе. Борис Тайгин вспоминал, что он «постоянно исправлял уже готовые строки и даже строфы». Кроме того, это своеобразие работы было обусловлено, в конечном счёте, его неприкаянным, бездомным образом жизни, когда надо было, что называется, всё своё носить с собой, запоминая складывающиеся строки, не имея, ни своего угла, ни рабочего стола, ни архива, ни библиотеки под рукой. Об этой своей манере работы над стихами он писал Сергею Викулову: «Вообще я никогда не использую ручку и чернила и не имею их. Даже не все чистовики отпечатываю на машинке – так что умру, наверное, с целым сборником, да и большим, стихов, «напечатанных» или «записанных» только в моей беспорядочной голове».
Понимали ли его старшие товарищи, так сказать собратья по перу, чего ему стоили такие признания, чем была обусловлена такая «манера» работы, и как вообще жилось поэту, как птицу носимую ветром, который каждый день должен был думать о том, где и как он сегодня переночует… Или считали это некой причудой молодого, «начинающего» поэта, уже создавшего такие шедевры русской лирики, каких никому из его современников создать не удавалось? Судя по тому, что «Звезду полей» издавали три года, это мало кем вполне осознавалось. Но об этом стоит говорить, ибо от этого во многой мере зависела дальнейшая судьба Николая Рубцова. Убийца поэта пришла на уже подготовленную почву и лишь довершила то, что свершало, так сказать общество, не без участия людей, поэта окружающих, в том числе и близких…
Сравнивая первоначальные варианты рукописей и вышедшую книгу, меня поразило то, что научная, текстологическая работа, совершенно необходимая в постижении мира поэта, по сути, не проделана. В связи с этим нельзя не заметить и другую особенность постижения наследия Николая Рубцова, сказавшуюся в наше литературное безвременье. Со времён первой книги о нём Вадима Кожинова («Николай Рубцов», «Советская Россия», М., 1976 г.), литературоведы о нём, за редким исключением, по сути, не писали. О поэте всё больше писали воспоминания – то о превратностях его судьбы, то о трагической гибели, но только не собственно о стихах. То есть духовное, как часто у нас бывает, оказалось подменённым обыденным…
Конечно, отрадно, что находятся простые увлеченные люди, подвижники, не филологи вовсе, влюблённые в поэзию Николая Рубцова, создающие рубцовские центры, предпринимающие издания книг о нём. Это своеобразная народная реакция на то упразднение литературы в России, которое уже, по сути, произошло. Логика этих увлечённых людей такова: «Оказывается, что так называемые дилетанты умеют проделать такую работу, которую не хотят, не могут или не способны выполнить некоторые образованные филологи». (Юрий Кириенко-Малюгин, «Российский писатель», № 22, 2005 г.). И всё же умиляться таким вынужденным, неестественным положениям нет никаких оснований. Особенно это касается книг о поэте, ибо не обладающие навыком литературной работы, такие увлечённые и искренние люди создают нечто самодеятельное, не постигая глубин поэзии Николая Рубцова…
Всякие же заверения в том, что поэзия-де сама за себя говорит и не требует никаких объяснений, а заслуживает лишь восхищения и преклонения – представления обывательские, по сути, не берущие в расчёт то, как поэзия живёт в общественном сознании.
(Продолжение следует)
Петр ТКАЧЕНКО
