Культурный проект «Родня речь»
71
«Я искала родину на родине…»
Чистая сила Раисы Котовской
Стихи мои,
Спокойно расскажите
Про жизнь мою…
Сергей Есенин
Часть 2 Начало
«Железный путь без края и конца…»
Видимо, каждый поэт начинается с первых впечатлений, той обстановки, которая окружала его в детстве. У кого-то это родное село, у кого-то городской дом. У Раисы Котовской первые впечатления были связаны с железной дорогой, как родившейся и выросшей на железнодорожной станции, в семье потомственного железнодорожника. Но тем удивительнее, что среди постоянного грохота вагонов, свиста проносящихся поездов, среди железа – появление такого лирического дарования. Наверное, потому, что железная дорога в её творчестве не была просто темой, но судьбой, которую не выбирают:
Сижу с утра на подоконнике
И наблюдаю до темна,
Как машинисты и вагонники
Спешат на станцию. Она
Гудит, дымится, беспокоится
И всё зовёт к себе, зовёт…
Придёт отец, вздохнёт, умоется,
Раздаст гостинцы и уйдёт.
И мне опять легко и боязно
И вновь не спится оттого,
Что пахла степью, пахла поездом
Шинель рабочая его,
Что ветки гнутся и качаются,
И в окна просятся ветра,
И что Отчизна не кончается
Оградой нашего двора.
И уже не просто дорога, но путь, жизненный путь:
Железный путь, взвивающийся круто.
Железный путь без края и конца.
И пахнут шпалы хвоей и мазутом,
Как помню пахли руки у отца.
И это был уже не только её личный жизненный путь, но путь народный, чего постигать во все времена удавалось далеко не многим поэтам. Её личный железный путь приводит её к постижению судьбы народа:
Мчалась в ночь по железным дорогам
И по шпалам шагала одна:
На «железке» отмерила много
Я когда-то того полотна.
Мне на многое этого хватит.
И пока я хожу и дышу,
Не одно я железное платье,
Не одни башмаки изношу.
Узнавая о счастье и горе
Самых разных людей, доберусь
К побережью великого моря
С ослепительным именем «Русь»,
Где под звёздным шатром небосвода
Чуть колеблема рябью имён,
Спит душа золотого народа
В синей чаше минувших времён.
И первую московскую книжку она назвала по железнодорожному – «Станция формирования». Пока мы учились в Литинституте, она жила в г. Лермонтове Ставропольского края и работала проводницей. Я не могу припомнить другого поэта, кроме неё, кто бы пропел такой искренний гимн и железной дороге, и проводницам:
Гремя на стыках
поезд мчится.
В вагоне тусклый свет стоит.
Бельё считает проводница
И недоверчиво глядит.
Она устала, отвечая
За всех подряд и всем подряд.
Где вечно требуют, скучают,
Острят, качаются, сорят…
О чём, скажите правды ради,
Хлопочет ночи напролёт
Она с подругой по бригаде?
Непосвященный не поймёт.
Я тоже в прошлом проводница.
И мне ль не знать её забот!
Я тороплюсь посторониться,
Когда она чаи несёт.
Чтобы нечаянным движеньем
Не оказаться на виду
С моим глубоким уваженьем
К её нелёгкому труду.
… Просыпаюсь. Слышу: «Ты, ну полно,
Пора вставать…» –
напарница моя.
Меняемся рассеянно и сонно.
Какие мы проехали края?
Проехали Рязань. Усни подружка,
Уставшая от промыслов дневных…
Что снится ей на этой же подушке,
Ещё от слёз не высохшей моих.
В одном из своих писем ко мне этого времени она писала: «Езжу опять в поездах. Буквально не схожу с колёс, еду и еду куда-то. Общение не в меру. Знаю о сущем нечто такое, о чём уже не только не сочинишь былых стихов, но и по-человечески не проживёшь. Гнетёт это знание. Если бы у меня был хотя бы месяц, чтобы опомниться. Муж защищает диплом в Ростове-на-Дону. Когда я проезжаю мимо, он выбегает к поезду, успеть поцеловать меня, и я лечу-у дальше… Думаю о том, что я ничего не успею написать». Кто мог знать тогда, что ждёт всех нас и литературу… Справедливость и точность наблюдения А.П. Чехова познается ею потом, когда наше время вывернется наизнанку: «Кондуктору, пишущему стихи, живётся лучше, чем стихотворцу, не служащему в кондукторах». («Правило для начинающих авторов», 1885 г.). Это подтверждалось и её стихами, где и проводница поднималась на новую человеческую высоту:
Хоть бы дали скорей отправленье!
Затянулось прощание… Жаль
Мне своё напускное веселье
И твою напускную печаль.
Знаю, знаю: лишь тронется поезд –
И мгновеньем в окне пролетят
Твой кивок, твой потерянный голос,
Но уже проницательный взгляд…
И откроется поздняя осень.
Одинокие птицы кружат.
И листвы рыжеватая осыпь
По дорогам лежит, словно ржа.
Степь. Знакомые сердцу могилы.
Вся ещё золотая стерня…
Память детства и родины милой
Незаметно обнимет меня.
И, открыта природе, движенью,
Вдруг услышу, что тихо пою…
Не сменяю своё пораженье
На победную радость твою.
Раисе Котовской не нравились стихи «вещные», то есть только изобразительные, не задевающие души человеческой, о чём она писала: «Мне не по нутру стихи «вещные», то и дело в них столько бытовизма, что бывает их трудно отличить от дурной прозы» (20 декабря 1977 г.). Она стремилась совсем к иному – постичь духовную природу человека:
Птичьим гомоном даль говорила.
Таял лёд и помалкивал сад.
Я какую-то дверь отворила
И уже не вернулась назад.
Раиса Котовская была одним из самых талантливых поэтов на юге России. Вместе с тем принимала активное участие в литературной и духовной жизни края. Много сил и участия отдавала молодым авторам. Устраивала литературные вечера, выступала в школах и трудовых коллективах. Самим своим присутствием она задавала духовную высоту в жизни тогда беспокойного региона, где не только брань духовная, но и вооружённая борьба за целостность России были трагической реальностью.
Учительница русского языка и литературы Г.А. Козина писала мне потом, вспоминая светлый образ Раисы Котовской: «Как просты и ясны, вроде бы, её стихи, когда она говорит о своём детстве, о маме. Такой она была и в жизни. Немногословной, но умной, неброской, но запоминающейся сразу и навсегда. Такой болью за судьбу страны могла мучиться только чистая и честная душа. Никогда не забудутся её нежность и доброта, умение почувствовать страдание другого человека. Отличалась умением вести разговор с молодыми людьми, могла понять их душевное состояние. Помнится долгий разговор с моим внуком Егором (ему было 17 лет). Как много и тепло он вспоминал потом об этой удивительной женщине. Не могу не сказать о её самообладании и душевном спокойствии, о том, что никакие неудачи и невзгоды не способны были спасовать душу Раисы Николаевны».
В своём последнем интервью, данном журналисту Юрию Тимашову и опубликованному уже на её сороковины, Раиса Николаевна в разговоре об одном поэте, у которого были и «казачьи корни» и, вроде бы, близость к земле, но только не было поэзии, вдруг сказала: «А я вот родилась и выросла на железнодорожной станции». («Ставропольские губернские ведомости» № 8, 7 марта, 2007 г.). А с поэтами, в том числе и с молодыми она всегда вела предельно откровенный и честный разговор. Журналисту тогда показалось, что она сказала это с некоторым сожалением. На самом же деле она говорила о том, что «корни» находятся в области духа, а не только в биографии или внешних обстоятельствах. Говорила о том, о чём писал Н. Бердяев: «Истинный центр – не в столице и не в провинции, не в верхнем и не в нижнем слое, а в глубине всякой личности». И о чём ранее писал Ап. Григорьев, что «спасение наше в хранении и разработке нашего народного, типического, которое находится не только в одном крестьянстве», но и в «великорусской промышленной стороне России». Но у нас и до сих пор со времён славянофилов народное понимается нередко только как исключительно сельское. Ап. Григорьев называл это некоторым «боярством».
А теперь я ловлю себя на мысли, что мне хочется просто приводить её стихи, дабы они сами сказали и о её даровании, и о цельности её поэтической и человеческой личности. Даже те ранние и, вроде бы, лишь биографические стихи:
От едкой гари вянет подорожник
У полотна железного… Отец,
Как многодетный железнодорожник,
Квартиру получает наконец.
Квартиру непростую – на колёсах:
На три семьи теплушечный вагон.
Вагон бежит за фронтом по откосам,
За ним бомбёжки ухают вдогон.
Вагон по приказаниям кочует,
На нём – пятиконечная звезда.
Отец мой рельсы битые врачует
И на колёса ставит поезда.
Что пятеро детей ему обузой –
То ничего… Но слухи, как шрапнель,
Что променял отец на кукурузу
Добротную казённую шинель.
И потому, одетый в рваный ватник,
Он, обмирая, на работе лжёт.
Что дорогое форменное платье
Для праздников высоких бережёт.
Его сынишка, маленький Серёжа
Сгорит в пути в горячечном жару.
Во время суматохи и бомбёжки
Задавит паровоз мою сестру…
Так здравствуйте, железная дорога,
Важнейшая из всех земных дорог!
Тебе отец мой отдал очень много
И даже больше, кажется, чем мог.
Я помню, как застенчиво и строго
Он по пути втолковывает мне,
Что только лишь железная дорога
Есть самая нужнейшая стране.
Запомнила я, с гордостью какою
Он мне в окно показывал тогда,
Как ждут автомобили чередою,
Покуда не пропустят поезда…
В нашей литературе издавна повелось определять достоинство поэзии довольно позитивистским представлением, как верности её правде жизни, доподлинной и невыдуманной, не предполагающей Пушкинского её понимания – «гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь». Словно не ведая о том, что «великий вопрос о противоречии искусства и жизни существует искони» (А. Блок). Но оказалось, что такая оценка поэзии не столь уж безобидна, ибо в конце концов сводила поэтическое творчество к той или иной «теме» или к биографии автора, не касаясь души человеческой и высшего смысла человеческого бытия. И лишь совсем немногие поэты нашего послевоенного поколения понимали это соотношение «жизни» и «поэзии», как и должно, как было всегда в русской литературе. Как к примеру, в стихах Евгения Гулидова: «А нам из опыта известен/ Тот непростой круговорот/ Где вытекает жизнь из песни/ А лишь потом – наоборот» («Судьбы короткая свеча», М. «Культура», 2018 г.). Но в общественном сознании преобладало такое воззрение, что будет хлеб, будет и песня, как понятно в качестве отдохновения и развлечения, а не наоборот – будет песня, будет и хлеб, ибо в начале было слово. Это позитивистское, материалистическое воззрение неизбежно привело к подмене культуры народа – шоу-бизнесом. То есть, по сути, к вырождению культуры, а литературы в особенности.
Примечательно, что известный критик Ал. Михайлов в предисловии к книге Раисы Котовской «Ночной дождь» (Ставропольское книжное издательство, 1982 г.) не апеллирует исключительно к её «жизненному опыту» или трудовой биографии, как это водилось. Но отметил силу её «поэтического претворения», то есть, собственно, поэтического дарования. Задаваясь вопросом о том, чем привлекательны стихи Раисы Котовской, он писал: «Прежде всего, пожалуй, достоверностью, правдой пережитого, испытанного. Я имею в виду не просто жизненный опыт, а его поэтическое претворение». Как в шедевре М.Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу;/ Сквозь туман кремнистый путь блестит;/ Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу», где «дорога» становится «кремнистым путём», так и в поэтическом мире Раисы Котовской «железная дорога» становится «железным путём», уже не только в бытовом и хозяйственном значении, но жизненным путём человека и народа.
Так сложилось, что после окончания Литературного института в 1982 году, мы с ней, по сути, не виделись. Но у нас была многолетняя и постоянная переписка, ещё та, бумажная, без интернета. В течение шести лет учёбы – это был обмен мнениями, что надо прочитать, что нам со временем открывалось. Но потом, в течение всей её жизни – переписка, которая была необходима и мне, и ей. И она всё-таки не прервалась, несмотря на катастрофические перемены, происшедшие в стране, в обществе и в наших судьбах.
За все последующие годы увиделись мы с ней только два раза. В 1979 году на Всесоюзном совещании молодых писателей в Москве, и – когда в издательстве «Современник» в 1989 году выходила её книга «Переменная облачность», и когда приехать в Москву для неё было уже невероятной сложностью из-за финансовых возможностей. Но она всё-таки приехала.
Издательство «Современник» находилось на Хорошевском шоссе, неподалеку от редакции центральной военной газеты «Красная звезда», в отделе литературы и искусств которой я тогда работал. Она забежала ко мне в редакцию буквально на несколько минут: ей надо было куда-то звонить, с кем-то о чём-то договариваться. И я понимал её состояние. Ведь такое событие было в её жизни – выход новой книги в столице. Ничего не было тогда важнее этого и для неё, и для меня.
В 2026 году на Рождество Христово Раисе Котовской исполнилось бы 75 лет. И уже около двадцати лет я не получаю от неё писем, которые всегда ждал и которые каждый раз становились для меня неким творческим событием. Пытаясь определить её место в русской поэзии ХХ века, думал обращаться только к её стихам, но получается нечто, вроде «Выбранных мест из переписки с друзьями»… За многие годы из этих писем сложилась целая повесть её творчества и человеческой судьбы. Повесть печальная и даже трагическая, которую она предвидела:
Вот так вышло: составилась повесть
Из того, что с годами ушло,
Что горело, терзало, кололось,
Синим льдом и огнём обожгло.
Но оказалось, что ничего никуда не ушло. Всё, что горело, обжигало и кололось, то, чем она терзалась, несмотря на прошедшие годы, предстало теперь в ещё более обострённом виде и даже злободневности.
Эта её кочевая железнодорожная жизнь в поездах сказалась на всём её образе жизни. Вышла действительно кочующая судьба. Нет, не скитальческая, а именно кочующая, по Пушкинскому определению. Пока мы учились, она жила в городе Лермонтове, откуда вернулась в Минеральные Воды. А потом переехала в Ставрополь. Только в Ставрополе она сменила пять, а может быть и больше, адресов: проспект Юности, ул. Васильева, проспект К. Маркса, ул. Фроленко, ул. Ворошилова. Кроме того, жила в селе Константиновском, где её мужу Николаю Петровичу Ляшенко, тоже писателю, прозаику, отошёл по наследству дом. И наконец – снова Минеральные Воды, где она сменила тоже несколько адресов. За каждой такой сменой места жительства стояли переживания и даже трагедии её жизни, о которых я узнавал в письмах лишь намёками. И, конечно же, – в стихах.
Петр ТКАЧЕНКО
(Продолжение следует)
Свежее из рубрики
