Культурный проект «Родная речь»
104
«Я искала родину на родине…»
Чистая сила Раисы Котовской
Стихи мои,
Спокойно расскажите
Про жизнь мою…
Сергей Есенин
«Пора подумать о душе…»
Жизнь в г. Лермонтове, судя по её письмам, оказалась для Раисы Котовской не то, что наиболее трудным, но каким-то мрачноватым периодом и несчастным в личном плане. Но именно тогда в ней вызревал настоящий самобытный поэт, в чём я убеждался по её стихам, постоянно мне высылаемым. Сбывалось то, о чём она сама писала: «Чем тяжелее живётся певцу,/ Тем задушевнее песня»; «Трясёт меня жизнь словно грушу,/ Чтоб падали наземь стихи». В это время она переживала какое-то обострённое беспокойство не только за всё сущее, но и за своё творчество, постоянно задаваясь вопросом: тем ли, своим ли путём она идёт или куда-то уклоняется? А потому и высылала стихи с настойчивой просьбой высказать своё мнение о них: «Всё истоптано, скомкано, загублено. Не знаю, что со мной будет. Всё из меня эта жизнь выбила, что было во мне хорошего». Понятно, что такой беспощадностью к себе отличаются только истинные поэты. Всё усугублялось как я тогда понимал, её абсолютным творческим и литературным одиночеством: «Проанализируй, если выберешь время, стихи. Ведь я одна, «никто меня не понимает», как Татьяну Ларину. Серьёзно, мне некому показать новые стихи, а сама я пока не вижу их, как чужие. Твои письма для меня часто бывают письмами оттуда, из-за стены непонимания… Я всегда помню о тебе, советуюсь, когда нужно. Ведь я уже узнала и оценила твой взгляд на некоторые вещи».
«Мне сейчас пишется, но жаль, что нет поблизости умного человека, чтобы посмотреть, что это. Посмотри, пожалуйста, новые стихи, помоги понять, что получилось, что нет… Ведь я сначала пишу, а потом уже начинаю разбираться – о чём это я написала… Что-то происходит со мною. Писать как раньше, я не могу, а этот язык для меня нов, труден, – как будто заново учусь ходить, испытываю сильную неуверенность».
Давно ветров осеннего дыханья
Не слышит безотзывная земля,
И не шумят, не требуют вниманья
У нашего порога тополя.
Как в детстве полупамятном и дальнем
В провинциальной дремлющей глуши
Всё кажется мне мир исповедальней
Восторженной доверчивой души.
Завижу поезд с полной трубкой дыма,
Заслышу вольный говор журавлей –
Пою, пою… и песня уязвима,
Как сердце уязвимо у людей.
К тому же, как ей казалось, на её творческом семинаре в Литинституте сложилась обстановка, которая её не совсем удовлетворяла: «У нас семинар такой, что все как сговорились, и только хвалят друг друга. Меня это не радует. Если ты хоть изредка будешь брать на себя труд подумать со мной, высказать критические замечания по стихам, я буду тебе очень обязана и благодарна».
И я, разумеется, писал ей пространные письма и в силу своего тогдашнего разумения, высказывал своё мнение о её стихах, пытаясь внушить ей главное – не сомневаться в своём даровании, ибо это не право, а обязанность. Хотя понимал, что никакие советы истинному поэту не нужны, ибо он всё равно напишет так, как диктует ему душа, разум и вдохновение. Да она и сама как-то написала об этом: «Могу сказать в нескольких стихах, что мне стало понятным в последнее время. Особенность профессии разведчика, испытателя и поэта, когда они уже достигли мастерства, – в том, что решение ему приходится принимать в одиночку, никто не может дать ему совета, – за него он несёт сознательную ответственность. Это моё «я», которому я не в состоянии изменить»:
Этот стих – на ниточке наития,
Этот снег – у ветра на волне…
Нет, не автор я, а исполнитель
Музыки мятущейся во мне.
Но за эти сбивчивые речи,
Где в родной стихии – каждый стих.
Я ещё когда-нибудь отвечу.
Кто же отрекается от них?
И тем не менее, настойчиво просила отзываться о её стихах: «Я здесь дичаю наедине со своими мыслями и сомнениями, и денег нет в Москву приехать. Напиши, что ты думаешь о моём творческом пути: туда ли я иду, сама ли иду или чёрт меня несёт. Я уже ничего не понимаю. Не стесняйся говорить правду, она мне сейчас позарезу нужна».
Как и каждый истинный поэт Раиса Котовская жила поэзией. А это значит, что она постоянно внимательно и глубоко перечитывала русскую поэзию в её вершинных творениях. Признаться, таких поэтов я встречаю теперь всё реже. А стихотворцы нашего времени зачастую ведут себя так, словно только родились, словно за их спиной не стоит великая русская литература ХIХ века и века ХХ- го. И в то же время она была – невероятно чутка к новым явлениям в литературе. Без какого-либо даже намёка на гордыню. Помнится, когда я выслал ей свою книжку «Возвращение Екатерины» (М., Ладога -100, 2003 г.) об истории создания, разрушения и воссоздания памятника М.О. Микешина в Екатеринодаре-Краснодаре, а значит и о самой императрице, Раиса Николаевна, уже давно сложившаяся, как самобытный поэт, писала мне: «Мы тут зачитываемся книгою «Возвращение Екатерины». Сложные чувства переживаю я, – стыд и раскаяние за своё стихотворение «Царь Павел». Прости, брат, этот грех моей молодости».
А когда я выслал ей составленную мной книгу «Дни, дарованные свыше» талантливейшего поэта Николая Зиновьева из Кореновска, Краснодарского края, нашего более молодого соратника, поэта, отличающегося глубиной мысли и лаконичностью, Раиса Николаевна не то, что не проявила какой-то зависти, для поэтов нередко свойственной, но наоборот писала: «Мне надо бы у него поучиться, потому что стала многословной, назидательной». И писала это, уже многое свершившая. Это очень дорого стоило, что мог оценить лишь тот, кто знал нравы нашей литературной жизни… Впрочем, это было в литературной среде всегда: «За городом вырос пустынный квартал/ На почве болотной и зыбкой./ Там жили поэты, – и каждый встречал/ Другого надменной улыбкой» (А. Блок, «Поэты»). Но ей в г. Лермонтове даже «надменной улыбки» не встречалось…
Но несмотря на это, она жила напряженной творческой жизнью. Иные стихотворцы, найдя однажды тему, идут по ней как по борозде неизменно, оправдывая однажды приобретённую репутацию. Совсем иначе было в мире Раисы Котовской. Она постоянно критически пересматривала уже сделанное, сверяя свой путь не только в связи с внешними обстоятельствами, но прислушиваясь к своей душе. Вдруг сообщала: «Я хочу проститься с прежним багажом, со стихами, заняться историей, насколько позволит наша библиотека, но ради них же стихов, будущих». Кстати, об историчности поэзии Раисы Котовской исследователи уже писали; «Поэт словно ангел, невидимый и неслышимый, сопровождает человеческую историю: …Действительно, её поэзия исторична, но свидетельствует она о том, чего не хватает сегодня истории» (М. Соколова, «И Бог помогает», «Ставропольская правда», март 2005 г.).
Есть у неё примечательное в этом отношении стихотворении, вроде бы только историческое, в котором она вспоминает «Судный день Бородина». Но начинается оно строками: «Ничего не понимаю/ Сердцем выжженным до дна…». Казалось бы, Бородинское сражение за последующие времена постигнуто исторической наукой всесторонне. В таком случае, почему «не понимаю»? Видимо, потому, что как это сражение, так и судьбу народа и страны вообще поэт постигает с такой стороны, какая истории недоступна: «Тишина и потрясенье. Погорелище молчит». И это подтверждается поразительным эпиграфом к стихотворению из редкой русской народной песни, в которой говорится о, казалось бы, немыслимом и невозможном: женщина просит милого «заложить» её для того, чтобы купить коня для сражения и победы. И в этом поэт видит воскресение народа, звучащее в народных песнях. Вот и такой ценой достигалась победа, что обыденным разумом казалось и вовсе непостижимо. Да и понятно, ведь там, где историк заканчивает своё дело, поэт его только начинает, ибо поэзия даёт человеку то, что история дать не может. У истинного поэта история не бесстрастна, но живая, имеющая самое прямое отношение к последующим временам, вплоть до сегодняшнего дня: «Чёрный дым былых сражений/ До сих пор нам очи ест». Об этом различии постижения жизни историком и поэтом она писала в стихах: «А я письмо пишу историку:/ «Есть электричество в глуши./ Есть место подлости и подвигу./ Но нету места для души». То есть, основное различие в том, о чём она писала мне в одном из писем: «Человеческая сущность, душа с её обычаями, пусть с предрассудками – основа всего, и нельзя в ней разрушать поэзию. Теперь я знаю, чего хочу. Мне стало легко и хорошо» (6 августа 1981 г.).
Вот это историческое и не только историческое стихотворение:
Господам, князьям кони дадены,
Моему ж дружку коня не дала
Ах, милой, милой, ты возьми меня,
Заложи меня и купи коня.
Из русской народной песни
Ничего не понимаю
Сердцем, выжженным до дна…
Я сегодня вспоминаю
Судный день Бородина.
Тишина и потрясенье.
Погорелище молчит.
Только тема воскресенья
Песней русскою звучит.
И, отвыкшая, внимаю,
Неумело к ней тянусь…
Нет, не молкла, как немая,
Онемеченная Русь –
Пела, пела в пораженьях,
В глухомани лет и мест!..
Чёрный дым былых сражений
До сих пор нам очи ест.
Ест! Но сказочною птицей
Восстаёт из ничего
Обожжённая столица
Сердца, сердца моего.
И несмотря на явные удачи в стихах, оставалась предельно требовательной к себе, обращаясь ко мне: «Мне нужно открыто посмотреть на себя и на новые стихи твоими глазами. Я меняюсь, и пока, наверное, не к лучшему. Подумай обо мне».
Сообщала мне, что читает и перечитывает А. Пушкина, М. Лермонтова, Я. Полонского, А. Майкова, Ап. Григорьева. А любимыми поэтами уже более позднего времени у неё были – Н. Заболоцкий, Б. Пастернак, Д. Кедрин. Что я советовал поэту, столь активно работавшему, теперь уже и не припомню, так как письма мои к ней не сохранились. Но это уже иная страница её творческой и человеческой судьбы. Уже позже она писала: «Я тоже все эти годы шла тем же путём, перечитывая книги, которые не удосужилась прочитать по-настоящему в Литинституте, пытаясь осмыслить, что же произошло с нашей Родиной, с моими родителями, со мной, с моими детьми…».
А обстановка в городе оказалась для неё действительно тяжёлой, о чём она иногда поминала в письмах: «Работать здесь мне негде. Городишко маленький. Работала зав.культмассовым отделом клуба. После двухмесячного испытательного срока уволили, сказав, что может я «в своей области человек большой», но не культмассовик». Воздух стоячий, скука и сплетни, а к беде, я на виду, как слон… На работу никуда не устроюсь. Уже надо на что-то решаться, а обстоятельства переплелись вокруг меня очень причудливым образом. Старыми стихами недовольна, новые не о том получаются, о чём надо».
Безработица, провинциальная жизнь в её всегдашних проявлениях её «угнетала со страшной силой», о чём она писала в связи с открытием памятника М.Ю. Лермонтову в г. Лермонтове 26 июня 1981 года: «Открывают в нашем городе памятник М.Ю. Лермонтову. С торжеством и помпой. Однако, мою подругу, заведующую библиотекой, предупредили, чтобы меня на открытие не приглашали. Если бы ты знал, как мне ненавистен этот город, где я живу с его дубовостью и ханжеством… Выехать я не могу, нас четверо прописано в одной комнате (я хочу в Мин-Воды).В общем я понимаю, что такое ссылка. Понимаю, что пропаду. Буду просить родителей отписать мне полдома. Но они почему-то считают, что я самая благополучная в семье».
Почему на открытие памятника великому поэту не пригласили современного поэта? Тут причина во все времена одна и та же: «Он горд был, не ужился с нами;/ Глупец, хотел уверить нас,/ Что Бог гласит его устами!» (М. Лермонтов, «Пророк»). О, как знакомо было это её состояние мне, литературному критику, пишущему о русской классической литературе и о традиционной народной культуре, не касаясь никаких идеологических, тем более политических аспектов нашей жизни и, несмотря на это, остающемуся на своей родной Кубани персоной non grata. Не для людей, конечно, не для народа, а для администрации, причём, от станичной до краевой. Словно им, разосланы кем-то указания на сей счёт. И уже не сомневаюсь в том, что действительно разосланы. Не письменные, конечно, а изустные «мнения». Писали же мне из библиотек: «Вы в чёрных списках». В каких списках, кем составляемых? И это – на фоне заверений, что у нас нет больше цензуры… Но рассуждения о цензуре сегодня, при электронных средствах связи бессмысленны, так как любой и каждый может перекрывать информацию по своему усмотрению. А на государственном уровне – «рынок», с беспощадным отбором лишь пролиберальных материалов и отсечением всякой традиционности, как якобы отсталости и недостаточной «прогрессивности»… При всём при том, что и на моих этнографических книгах школьники края изучают краеведение (кубановедение) уже больше четверти века, что являюсь составителем первого словаря кубанского диалекта за всю его историю, «Кубанский говор. Балакачка», вышедшего уже шестью изданиями… При нынешнем состоянии и положении в обществе культуры и русской литературы, исключающих их народность, такой казус следует воспринимать как то, что писатель находится на верном пути, несмотря ни на что… Так это понимала и Раиса Котовская.
В том же 1981 году она приняла участие в зональном совещании молодых писателей в Пензе, что закончилось для неё трагически: «Приехала я из Пензы – мне предложили уволиться, не понравилось что меня долго не было. Я уже устраиваюсь проводником. Поссорилась со своим милым мужем. Так стукнулись друг о дружку, что он отлетел и очутился у своей родни, а я в Мин-Водах у своей. Ему тоже не понравилось, что меня долго не было, а тут ещё мои хандра и неустройства».
Но оказалось, что причиной всего этого была не только неустроенность, а семейная драма, о которой Раиса Николаевна писала: «Пока я была на госах, мой супруг нашёл в Сухуми любовь и вчастился ездить туда в командировки. Дня три грубил, на четвёртый я ему дала пощёчину. Он меня избил. Лежала в больнице с сотрясением мозга. Кое-как выкарабкалась, только не могу вертеть головой, кружится. Теперь он в Сухуми, а я здесь сочиняю стихи, большей частью о любви». (15 июля 1982 г.). И сообщала, что летом перебирается в Ставрополь. Понятно, что с мужем она развелась.
Не попрекая, не виня,
А попросту скорбя,
Скажу: ты умер для меня,
Так вышло – нет тебя…
Из окон музыка лилась,
А в окна – летний дым,
Когда любовь кружила нас
По улицам ночным.
Смеялось тонкое вино,
Шёл август сам не свой…
Но это было так давно!
Когда ты был живой.
Что меня ещё поражало в её облике, и в её личности, так это – духовный стоицизм, сопротивляемость к неустроенности её жизни и невзгодам, выпадавшим на её долю. Поистине «Не то, что входит в уста оскверняет человека; но то, что, выходит из уст оскверняет человека» (Евангелие от Матфея, 15:11). Несмотря ни на что, её главной заботой, что видно по стихам и письмам, оставалось главное – как уберечь свою душу среди беспощадных сил зла:
Грозный век настал.
И, может статься,
Оскудеем сердцем я и ты.
Боязно, порой недосчитаться
В нём участья,
счастья,
доброты…
Вот и озираю то и дело
Кладовые собственной души,
Как больной – своё больное тело,
Чтобы убедиться, что он жив.
х х х
Пора подумать о душе,
А значит, друг о друге…
Такие вызрели уже
Убийственные вьюги…
х х х
Грешные, лукавые созданья,
Злое, недостойное житьё…
Но Господь явился. На восстанье?
Или на падение твоё?
Но душа никак не хочет верить,
Что проснулась только для того,
Чтобы оглянуться и измерить
Глубину паденья своего.
«На родине как на чужбине
тоской о Родине болеть…»
Творческая судьба Раисы Котовской, во всяком случае внешне, складывалась вполне благополучно, несмотря на её бесконечные житейские мытарства. В 1979 году в кассете молодых поэтов выходит её первая книжка «Отцовский дом». В 1981 году – первая книга в столице в издательстве «Современник» – «Станция формирования». В то время, когда она ещё училась в Литературном институте.
После переезда из г. Лермонтова в Ставрополь была членом бюро Ставропольской писательской организации, ответственной за работу с молодыми литераторами края. Становится ответственным секретарём и членом редколлегии альманаха «Ставрополье». В 1982 году в Ставрополе выходит её книга «Ночной дождь». В следующем, 1983 году её принимают в Союз писателей СССР. В 1985 году – там же, в Ставропольском книжном издательстве выходит книга стихотворений «Уроки пения», а вослед за ней – сборник стихотворений «Снеговица». Её талант был настолько очевиден, настолько выбивался или возвышался на общем фоне литературы в крае, что принимался и в писательской среде, пусть и не без труда, и особенно в среде читательской.
Наконец-то разрешается и её жилищная проблема, так как постоянным местом жительства её были Минеральные Воды, в родительском доме. Она получает трёхкомнатную квартиру в Ставрополе. Кстати, благодаря выдающемуся писателю миновавшей эпохи Ю.В. Бондареву. Оказавшись в Ставрополе, Юрий Васильевич узнал о бедственном положении талантливого поэта, о том, что она ютится с семьёй в Ставрополе по случайным углам. В крайкоме партии он высказал своё недоумение этим, и жилищная проблема её была решена благополучно.
И уже в новое, вдруг наступившее нелитературное время ей удалось издать замечательную, очень продуманную и как бы итоговую книгу «Лирика» (Южно-русское коммерческо-издательское товарищество, Ставрополь, 1997 г.). Это была последняя книга стихотворений, составленная ею самой и вышедшая уже тогда, когда после очередного слома российской жизни в 1991-1993 годы в нашем обществе произошло немыслимое и казалось невозможное, тем более у нас в России. Русская культура и русская литература в особенности, как форма выражения души человеческой, самопознания личности и народного самосознания, стали настойчиво и последовательно, варварски вытесняться на обочину общественной жизни. Писательство, как таковое, было в России вдруг, по сути, упразднено. Литература оказалась изъятой из общественного сознания, причём, вся и классическая, и современная, которой позволялась лишь имитация литературы. Она была преднамеренно вброшена в «рынок», к литературе вообще неприменимом, являющемся сокрытой формой её уничтожения, подмены её тем, что ею не является. Произошло, что сверху и мгновенно, словно вырубили какой-то рубильник, перекрыв поступление духовной энергии, необходимой для жизни. Возобновились прежние наши российские беды, начавшиеся с начала революционного ХХ века, являющиеся главным образом не экономическими и не социальными, в чём пытались убедить общество «реформаторы», а на деле – исполнители извечных замыслов наших противников по разрушению России. Это были опять-таки беды духовно-мировоззренческого, культурного и нравственного характера. Ведь ни о каком цивилизованном устройстве жизни в условиях пресечения культуры и русской литературы, новой, теперь уже либеральной идеологизированности не могло быть и речи. Это осознавали наиболее талантливые литераторы, поэты, прозаики, мыслители, которые вдруг оказались, как бы и ни к чему… Им был просто перекрыт доступ к информационным и издательским ресурсам. Причём, именно писателям, работающим в лучших традициях русской литературы. Расцвета только «рыночная» литература, ядовитая, разлагающая души. Наступило время, о котором Юрий Кузнецов писал: «Всё опасней в Москве, всё несчастней в глуши./ Всюду рыщет нечистая сила».
Литературный труд перестал быть оплачиваемым. В политическом обиходе это варварство называлось «перестройкой». И было подчинено обессмысливанию российской жизни. Но там, где нет смысла жизни, «нет идеологии», там нет и самой жизни. Нормальной, цивилизованной жизни, без насилий над самой духовной природой человека и даже отказом от человека, известного со времён библейских… Давняя недобрая «традиция» вульгарного социологизма дошла до своего предела, когда вся духовно-мировоззренческая, философско-мыслительная деятельность стали почитаться чем-то нисколько не обязательным, без чего якобы можно вполне обойтись, признаваемая разве что в качестве развлечения. Никакая оптимистическая риторика не могла скрыть этого поистине народного и государственного бедствия. К тому же грандиозные социальные потрясения неизбежно вызывали помрачения сознания и душ людей. Это уж изначальная закономерность человеческого бытия: «И по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Евангелие от Матфея, 24; 12).
Начались неизбежные личные трагедии наиболее талантливых и одарённых писателей, тех, кто устоял под натиском неблагоприятных внешних обстоятельств и не побежал вослед за якобы прогрессивным «велением времени», не стал изготовлять на свою же беду ядовитую «рыночную» антилитературу. Кто помнил завет Н. Гоголя: «Зачем ты не устоял противу всего этого?» Трагедии писателей, так и оставшиеся неведомыми миру. Помнится, сколько литературных слёз было пролито в девяностые годы над судьбами писателей, оказавшихся в изгнании, в эмиграции после крушения страны начала ХХ века. Но и их тяжёлый «путь средь бездорожий», пребывание в «европейском ласковом плену» (Н.Туроверов) не шли ни в какое сравнение с тем, что было уготовано писателям, нашим современникам у себя на Родине, в России после либерально-криминальной революции. Кто бы мог подумать, что насилие над сознанием людей и их душами достигнет такой степени, что «детский лепет словесности милой» может смолкнуть:
Полушарий качнулись весы…
Детский лепет словесности милой
Смолк, как молкнет по рощам уныло
Птичий гвалт накануне грозы.
Миновало затишье. И снова
Пушки грянули – муза молчит.
Огневидное Божие слово
В поднебесном пространстве звучит.
Раиса Котовская за свою обширную литературную работу, как и все писатели, перестала получать что-либо, как, впрочем, и гонорары за публикации. Как было жить, не впадая в бедствие и нищету, неведомо. При этом имея семью – двух сыновей и мужа, тоже писателя… В одной из своих статей девяностых годов («И снова – русофобия?») она писала: «Мне советуют «сменить профессию», но литература не профессия – судьба, а судьбу «сменить» невозможно».
Что было делать, оставаясь с литературой? Идти в народ – на предприятия, в школы, в трудовые коллективы. Но общее неблагополучие охватывало и эти сферы, о чём она писала: «Раньше мы имели возможность встречаться с земляками в трудовых коллективах и получать за это пусть небольшую, но плату. Сегодня руководители хозяйств, предприятий отказываются от проведения встреч. Конечно, понять их можно, им не до нас в условиях так называемого рынка. Кроме того, людям надоел трёп, чудовищный трёп, охвативший всю страну снизу доверху. Когда мы слышим одно, а видим совсем другое, когда слово расходится с делом, оно девальвируется окончательно. Разрыв между словом и делом проходит через сердце писателя: в литературе слово и дело суть одно и то же...».
В лето 1989
Воздух Родины взрывчат и мглист.
Хрупкий мир ощутимо надколот.
И такой оглушительный свист,
И такой истерический хохот.
Разразились, страну сотрясая,
Что у слабых рассудок петляет.
Словно нечисть былинная вся
Свой разнузданный шабаш справляет…
Нет поэзии места – и слух
Занят юмором жёлтым и чёрным.
И то взлётом захвачен наш дух,
То паденьем позорным.
Вся жизнь в России началась пока без великой русской литературы, кстати, спасшей нас в революционном ХХ веке, когда с начала 1930-х годов был предпринят радикальный поворот к традиционным народным ценностям. И в центре этого поворота стояла именно великая русская литература, поскольку идеология оставалась атеистической. Об этом убедительно писал философ русского зарубежья Г.П. Федотов в статьях тридцатых годов («Судьба и грехи России», Санкт-Петербург «София», т.1, 1991, т.2, 1992 г.).
В этих условиях, в таком виде ещё не встречавшихся в нашей истории, Раиса Котовская сразу определила своё предназначение, о чём сама писала: «На Руси во время пожара первым делом выносили из огня детей и иконы. Мы просто обязаны помочь сегодня литераторам (хотя бы молодым) спасти наши святыни: культуру, литературу, патриотизм, духовность». И обрекла себя на нужду и даже нищету. Но как истинный поэт, который на такой час и приходит, она иначе поступить не могла…
Понимала ли она истинный смысл происходящего? Разумеется, понимала, судя по её стихам и по её размышлениям над нашей новой участью. Понимали это здравомыслящие и действительно образованные люди. Но они под давлением либеральной пропаганды во всех сферах жизни оказались в меньшинстве, а потому трагический ход событий для народа и страны не был предотвращён. Было немало понимающих и в нашем послевоенном поколении, крепко помнящих о том, какие беды, лишения и потери довелось пережить их дедам в революционном ХХ веке после крушения страны и потом в ходе её восстановления; отцам – в Великую Отечественную войну, многие из которых на ней погибли; осознававшим, что поход Запада против России не окончен. Он лишь изменил свои формы. Удар наносился и наносится теперь в самую чувствительную и опасную для существования народа и страны область – человеческую душу и дух народный. Ещё не окончилась Вторая мировая война, как на Западе возник план по разрушению Советского Союза и России. Он был изложен уже в 1944 году в речи тогдашнего сотрудника Управления стратегических служб США и его резидента в Европе, а позже – в 1953-1961 годах директора ЦРУ Аллена Даллеса: «Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдём своих единомышленников, своих союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разворачиваться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного и необратимого угасания его самосознания. Из искусства и литературы мы постепенно вытравим его социальную сущность; отучим художников и писателей – отобьём у них охоту заниматься изображением и исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – всё будет изображать самые низменные человеческие чувства… Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности… И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способы оболгать и объявить отбросами общества». Именно это навязывалось обществу и народу под именем демократии, как выразился талантливый поэт Юрий Кублановский «придурочной демократии» («Новый мир», № 1, 1996 г.).
Но эта новая, грозящая нам опасность, не присутствовала в официальной идеологии и пропаганде, так как правящая «элита» была довольно прозападной и американизированной, а значит не присутствовала и в общественном сознании. Ведь этот «план» был обнародован уже гораздо позже, только в девяностые годы, в одном из выступлений митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна («Советская Россия», 20 февраля 1993 г.). Да и сами «реформаторы» даже не скрывали того, что никакие они не реформаторы, а исполнители чудовищного плана по разрушению своей страны, «смердяковы», открытые ещё Ф.М. Достоевским: «Сменить свою социальную, экономическую, в конечном итоге историческую ориентацию, стать республикой «западного» типа … Западный мир не враг наш и не филантроп. Свои проблемы мы должны решать сами, и, если с ними не справимся, мир спокойно отнесётся к крушению высокой российской цивилизации» (Егор Гайдар, «Государство и эволюция», М., «Евразия», 1995 г.). Всё это не только провозглашалось, но свирепо насаждалось по причине ложной образованности – прозападному начётничеству, догматизму по скудости ума, конечно. Наиболее чуткие и одарённые люди не могли не осознавать того, что в России настойчиво и последовательно осуществляется именно этот «план». Осознавала это и Раиса Котовская:
Вороньё над Россией охрипло.
Зло пророча нашествие зла…
Только вера – она не погибла –
Словно Китеж, под воду ушла.
Только чувствуем мы то и дело
И в застое, и в смуте большой,
Что душа, разлучённая с телом,
Оказалась в стихии чужой.
Только прошлого сколки и глыбы
В знак ещё небывалой беды
То и дело всплывают, как рыбы,
Из отравленной, мутной воды.
Что должен был делать истинный поэт – только обличать происходящее? Но ограничиваясь только этим, он невольно удерживал этот бедлам в общественном сознании. В условиях столь изощрённой агрессии был единственный путь преодоления зла: крепить свой дух, самосознание народа через русскую литературу, не отступаясь от её природы и традиции. И по стихам Раисы Котовской этого времени видно, как мучилась её душа, преодолевая «насмешливый дух одичалого мира»:
Давно свечеро. Уснула квартира.
Но вновь донимает меня.
Насмешливый дух одичалого мира
И злобы минувшего дня.
Он шепчет о том, что меня обманули,
Ограбив средь белого дня,
Из песен, что пела я, вылили пули
И ими убили меня…
Он путь указует короткий и скорый
К богатствам, не нужным душе,
И я поддаюсь на его уговоры
И месть замышляю уже…
Но встану. Но выйду из сферы гипноза.
Я знаю, что мне повезло,
Когда набегут благодатные слёзы,
Чтоб смыть накипевшее зло.
В это время она писала мне: «Перечитываю стихи Ю. Кузнецова, Н.Рубцова и других... Почему в наших стихах столько ностальгии по Родине? За границу мы не выезжали. Сначала мне показалось, это – по утраченной святой Руси. Нет, это тоска по Небесному Отечеству, которая даётся нам, как благодать в таинстве святого Крещения. В годы принудительного оптимизма писали стихи с виду весёлые, а в глубине – плач». То есть, это тоска по истинной вере, без которой человек, как существо духовное, жить не может, утрачивая при этом свою исконную природу.
О, эта извечная тоска по родине на родине в русской поэзии! Правда, она бывала разной. К примеру, и такой, что это, мол, «морока», то есть нечто и столь уж важное: «Тоска по родине! Давно/ Разоблачённая морока! Мне совершенно всё – равно – / Где совершенно одинокой/ Быть…» (М. Цветаева). Но у наших великих предшественников эта тоска по родине была иной.
Есть у замечательного поэта, тонкого лирика Владимира Соколова стихотворение о М.Ю. Лермонтове, которое так и называется: «Тоска по родине»:
И надо ж быть такой судьбине!
Под ливня скрученную плеть
На родине, как на чужбине,
Тоской по родине болеть.
С обнажением причины этой тоски:
Там, на Неве, чужие взгляды,
И люди чуждым языком
Точат язвительные яды.
И сам ты смотришь чужаком.
В связи с этим чувством тоски Раиса Николаевна писала мне, тоже постигая её причины и природу: «Порой у меня возникает чувство ирреальности всего происходящего, и мне кажется, что я нахожусь не на своей земле, а на чужой, оккупированной территории. Видимо, это же чувство после победы «западников» в 1917 году, испытал и Сергей Есенин, написавший такие слова: «В своей стране я словно иностранец».
Лишь тронется ветер – и снова
Во тьме померещится куст.
И снова горелое слово,
Как пепел, срывается с уст.
И вновь рассыпается прахом
Над Родиной древней моей…
Но сердце не чувствует страха
В земле раствориться, на ней
Оно уже так изболело,
Россия, о нашей судьбе,
Что радо и бренное тело
Отдать напоследок тебе.
Но держит какая-то сила.
Как будто я в этих снегах
Оставила что, позабыла,
А что – не припомню никак.
Есть и у неё стихотворение «Земля обетованная», о поисках родины на родине:
Сорок лет по чаще да болотине
Мира, утонувшего во зле,
Я искала родину на родине,
Свет – во мгле и небо – на земле…
Но к этому стихотворению мы ещё вернёмся, рассматривая путь Раисы Котовской к истине. Есть сходные переживания тоски по родине и у других поэтов. К примеру, у Виктора Петрова: «Поезд темень рвал, стеная,/ И являлась неспроста/ Родина как неродная,/ Хоть и русские места» («Твердь», издание журнала «Юность», 2019 г.). Но с наибольшей поэтической силой и пронзительностью оно явилось в поэзии Николая Рубцова, как сиротство. Справедливо писал поэт Геннадий Красников к 90-летию Николая Рубцова: «Рубцов, как никто другой, почувствовал и выразил главную тему русской поэзии всего ХХ века! Эта тема – тоска по России… Тема не одной исключительно эмигрантской поэзии, но именно всей русской поэзии. Словно мы в ХХ веке оказались в эмиграции, без тысячелетней родины… Сквозным мотивом проходит мотив сиротства, мотив бесприютности. Так факт личной биографии вырастает до глобального символа, до исторической метафоры» («Литературная газета», № 1-2, 2026 г.). Сказано справедливо, но с одним существенным уточнением, без которого невозможно понять, что же именно произошло со страной и всеми нами в конце ХХ века. Ведь о послевоенной нашей истории уже нельзя было сказать, что мы «оказались в эмиграции, без тысячелетней родины». О том периоде, в котором состоялся Н. Рубцов, и многие другие поэты, в том числе и Г, Красников. Значит только теперь, наконец-то, произошло освобождение от чувства «эмиграции»? Да нет же, если в результате такого «освобождения» мы попали в ещё большее сиротство и тоску по родине… Освобождение началось гораздо раньше и его невозможно понять без честной предвоенной, военной и послевоенной истории страны. Не на событийном, а на духовно-мировоззренческом, метафизическом уровне.
Есть у Раисы Котовской стихотворение «Немое сиротство», написанное ещё до «перестройки», сиротство как следствие развала семьи, за которым неизбежно следует развал и общества, и страны:
Что ты мечешься в сумрачном поле?
Что петляет твоя колея?
Променяла на вольницу волю
Дорогая супруга твоя.
Там ищи, куда ветер подует
И теченье куда занесёт
Продувную твою дорогую,
Ту, что больше никто не спасёт…
Страшно знать, что не войны, не горе
Повалили семейный очаг,
А гульбы разливанное море
В полоумных крикливых ночах.
Так беги за стихией вдогонку,
Коль лишился пути своего
До скончания… Жалко ребёнка
За немое сиротство его.
Сыт он вами, как горькой отравой,
Чтоб однажды в детдоме понять,
Что лишен он сыновнего права
На любовь – на отца и на мать.
А пока он, приёмыш Отчизны,
Неголодный, одет и обут.
Терпеливо растёт, некапризно,
Как забытые травы растут.
Завтра – праздник. Всполощутся флаги
Мальчик краской измазался, рад.
Что цветок смастерил из бумаги –
С ним он завтра пойдёт на парад.
Он в толпе потолкается тесной
И, с людьми ощущая родство,
Будет бравые слушать оркестры
Одинокое сердце его.
В одном из своих стихотворений, причём написанном давно, в молодости, Раиса Котовская говорила о том, что её, возвращающуюся в отцовский дом, с трудом признаёт мама. Столько было у неё проникновенных и тёплых стихов – о маме, об отце. А тут вдруг – мама с трудом признаёт её… Видимо, в этом она увидела некий символ, как Родина не признаёт её. Это задевало болью её душу, так как в одном из писем она напоминала мне о том, что такое стихотворение у неё есть:
Работа, любовь, расставанья,
Порою – пустое житьё…
Я юность прочла без вниманья,
Не вникнув в значенье её.
…Пусть жизнь мою ветер листает
С начала, а после – с конца!
Работа, любовь…
Облетают
Цветы у родного крыльца.
Ах, мама! Ну, здравствуй, родная…
Но долго из давнего дня
Глядит она молча, седая,
С трудом признавая меня.
Поэтесса из Будённовска, писавшая стихи для детей младшего и старшего возраста Надежда Хмелёва была старше Раисы Котовской, но всегда считала её старше, своим учителем. Она писала мне, вспоминая Раису Николаевну: «Рая обрела Родину именно духом. Её душа томилась духовной жаждою. Она искала божественное в земном, искала соприкосновения земной Родины и Божественного мира. Отождествляла свою судьбу с духовной судьбой своего народа. Раиса Николаевна слышала духовным слухом свою Родину, слышала, как она ищет свой путь и уповает на помощь Божию. Как никто из нас, пишущих, она была духовно свободна. Увы, не всем ясно и доступно во всей глубине, высоте и значимости её творческое наследие, её победа над земной суетой… Она находила самые нужные и верные слова для каждого человека».
У Раисы Котовской, по сути, нет стихов описательных, пейзажных. Даже говоря о природе, она говорит о человеке – о его состоянии и его положении в обществе и в мире.
Поздняя осень, ты рада,
Что обрела невпопад
Для отгоревшего сада
Этот немаркий наряд?
Серое что-то надела…
Нынче почудилось мне:
Отзвуки дня то и дело
Вязнут в его волокне.
Тихо. Как серая вата,
Облако, гуси – и те
С плачем летят воровато,
Всё по ночам. В темноте…
Её творческая и человеческая судьба – наглядный пример того, как жили истинные поэты, и в таких условиях, остались с литературой, не впадая ни в какие соблазны, знающие, что колонизация сознания извне и с помощью абсолютной цифровизации общества, неизбежно приводят к колонизации страны и народа. Несмотря ни на что, без роптанья и бережно они пронесли крест своего дарования, оставаясь в русской литературной традиции. Их судьбы оказались не то что трудными, ибо лёгких путей у истинных поэтов не бывает по самой природе поэтического таланта, но – трагическими.
К сожалению, наследие этого послевоенного поколения поэтов, детей победителей в Великой Отечественной войне, начиная с девяностых годов, выпало из информационного пространства. Но без их наследия русская литература второй половины ХХ века и начала ХХI-го остаётся неполной. Да без него и невозможно продолжение русской литературной традиции…
( Продолжение следует)
Петр Ткаченко
