Культурный проект «Родная речь»
130
«Я искала родину на родине…»
Чистая сила Раисы Котовской
Стихи мои,
Спокойно расскажите
Про жизнь мою…
Сергей Есенин
«Я здесь себе построила жильё…»
Пожалуй, у большинства моих ровесников послевоенного поколения, родившихся и выросших в провинции – деревнях, посёлках, станицах, малых городах, – и покинувших их в юности, неизбывно живёт в душе надежда когда-нибудь вернуться на свою малую родину. И хотя жизни их складывались так, что это было уже совершенно невозможно, это высокое чувство, «память детства и родины милой» оставалось в их душах на всю жизнь, как нечто самое дорогое и заветное. Даже тогда, когда и возвращаться-то было уже некуда… Знала эти порывы и Раиса Котовская.
Замороченная кутерьмой,
Оглянусь я однажды невесело,
Брошу всё и поеду домой,
Где росла и о будущем грезила.
Там меня повстречает ветла,
Погруженная в старое озеро:
«Ну давай, расскажи, где была?
Где так сердце своё отморозила?»
Но она, в отличие от многих и многих из нас, мечтавших о своей малой родине, вернулась в свои родные Минеральные Воды в буквальном смысле слова, так сказать, на постоянное место жительства:
Я здесь себе построила жильё.
Сюда я с полдороги возвращалась.
Здесь детство неразумное моё
Когда-то, как ребёнок, потерялось.
Но Боже мой, каким печальным уже в новых условиях нашей российской жизни, оказалось это её возвращение… Наше обыденное сознание обычно обставляет такое возвращение на родину декларативными красивостями, что это-де возвращение к своим «корням» и «истокам». Но от своих корней и истоков она никогда и не отрывалась. А реальное возвращение не укладывалось в такую благостную картинку:
Дорога во поле струится,
Любовь за юностью ушла…
И память мечется, как птица,
Вокруг остывшего тепла.
Тут в полной мере и проявилось то, как общее неблагополучие в обществе сказывается в личной судьбе каждого человека, тем более поэта. До того внешне, вроде бы, благополучная литературная жизнь её, в Ставрополе оказалась далеко не таковой. Литературной работой заниматься стало, по сути, невозможно. Как человек активный, умеющий адекватно реагировать на неблагоприятные внешние обстоятельства, она пыталась найти работу, но долго на том или ином месте не задерживалась. Негласно, а то и гласно её увольняли из-за принципиальной патриотической позиции и честной оценки сути происходящего. В это время она писала мне: «В настоящее время являюсь директором Ставропольского краевого отделения литфонда. У меня есть печать и счёт, на котором нет средств. Полгода не получаю зарплаты… Кто-то даёт деньги (много денег) на издание безграмотных книг. Одарённым не дают. Значит не только я, но и кто-то на противоположной стороне тоже в курсе литературной жизни края. Там, на той стороне, дают деньги на издание журнала и хотели привлечь меня к этой работе. Но моя патриотическая позиция спонсоров не устраивает, а использовать себя так, как они хотели бы, я не позволила».
Не поётся: не время, не место…
Наблюдаю, в себе затаясь.
Что во всякое дело, как в тесто,
Незаметно мешается грязь.
Присоседились к мужеству гордость,
К дару – зависть, готова загрызть.
К милосердью повадилась подлость
И пристроилась к правде корысть.
Червь – во всём… Ничего мне не нужно!
Отвращаются очи мои
От запятнанной выгодой дружбы,
От залапанной блудом любви.
От молвы, от пустого общенья,
Обдающего душу тоской,
От злоумия и лжеученья,
От позорища славы мирской…
«Позорище славы мирской» – это позорище «шумихи и успеха», о которых писал Б. Пастернак: «Цель творчества – самоотдача, / А не шумиха, не успех./ Позорно, ничего не знача,/ Быть притчей на устах у всех». То, что в русской литературе всегда было позорным, вдруг стало «престижным». С такой сомнительной «славой» Раиса Котовская смириться не могла.
Муж Раисы Николаевны Николай Петрович Ляшенко, тоже – писатель, прозаик создал в 1992 году, разумеется, вместе с ней, «Русское патриотическое движение Ставрополья». Что его поразило, и о чём он мне писал, это то, что «а вот из писателей наших никто не вступил. Выжидали. В партии я никогда не был. Было противно видеть, как писатели «перекрашивались».
Потом в трудное и подлое время девяностых годов его избрали главным редактором газеты «Литературный Юг России», органа Ставропольской писательской организации. Газета просуществовала недолго, как писал Николай Петрович: «Ужасных трудов стоило выпускать газету, тем более, что она была в открытой оппозиции к тогдашнему бандитскому режиму. В конце концов, газету просто уничтожили. Мне пришлось уйти, и газета прекратила своё существование».
Поистине говорится в пословице: «Пришла беда, открывай ворота». Её терзала не только нужда, но и другие беды: «Спасибо, что не забываешь меня. Что я? С той поры, как мы расстались, столько всего довелось пережить, что чуть с ума не сошла. Брат Володя, полковник (капитан первого ранга – П.Т.) вышел в отставку, приехал ко мне. Лёг спать и не проснулся. Умер. Я его очень любила… Володю хоронили в Севастополе, с почестями. Надорвал он сердце. Ведь он участвовал в Карибском кризисе, служил на атомных подводных лодках… Родители не смогли содержать большой дом – уже старые – продали его накануне этой смерти армянам, бежавшим из Карабаха. Они были вынуждены жить в моей квартире, пока искали дом. Вместе мы и жили до самого последнего времени. Сейчас купили завалюху в Минеральных Водах под снос». Так что там у неё уже не было того отцовского дома, «высокого и красивого», о котором она писала в юности в стихах.
Это ещё одна драма того времени, драма гибели Советской Армии и Флота, так и оставшаяся неведомой миру, с душераздирающими трагедиями офицеров. Знаю об этом не понаслышке, так как и сам пережил этот период, когда нам, офицерам в столице официально запрещалось появляться в форме, словно в оккупированном городе. А патриотам лишь дозволялось петь о драме гибели Русской армии семидесятилетней давности, в 1920 году: «Уходили мы из Крыма среди дыма и огня…» (Н. Туроверов). Свести патриотизм к давно траченному молью «белому движению». Видимо, для того, чтобы не замечать ещё более масштабной драмы гибели армии, свершающейся на их глазах, армии уже с атомным оружием, которая могла обернуться реальной мировой катастрофой…
Н.П. Ляшенко описал мне обстоятельства смерти брата Володи: «А вот брат Раи Володя был предельно порядочным человеком. Он приехал к нам в Ставрополь в мундире, чему мы удивились, так как вне службы он всегда ходил в гражданской одежде. В сердцах бросил фуражку на пол и выругался: «Трандец флоту! Севастополь закрытый город, наших граждан туда не пускают, а вот перед министром обороны США – Чейни расшаркались, все двери распахнули. Противно! Глаза бы мои не глядели на это… Я, ребята, приехал к вам умирать!». «Да ты что, Володя, очумел что ли. Жить, видите ли, ему не хочется…» – накинулись мы на него. Вечером посидели, он всё просил петь сестру её песню «Рябина красная, златолиственная…». И тоже пел, и плакал… Никогда я не видел, чтобы он плакал, а тут… Наутро проснулись, а он – мёртвый… Сердце во сне остановилось. Приехали моряки из Севастополя на военной машине и забрали тело. В Севастополе и похоронили, где он в последние годы преподавал в военно-морском училище. А до этого служил на подводных лодках, тонул, горел… А умер вот так, в сухопутном Ставрополе…».
Но была у Раисы Николаевны ещё одна беда всей её жизни, как она мне писала, «Это горе почти сломило меня». Дело в том, что её старший сын Алексей был тяжело болен. Душевнобольной, причём, с агрессивными наклонностями. Её подруга София Павловна Пилипенко из Будённовска писала мне: «Жизнь старшего сына, его болезнь тяжёлая и неизлечимая явилась тем молохом, который раздавил её гордыню, как она сама мне говорила. Он часто уезжал в Дивеево трудником, в монастырь на длительное время. Она печалилась, терпела, молилась и говорила: «Значит так угодно Богу».
В одном из стихотворений она писала о какой-то многострадальной матери, а, по сути, о себе:
…Мы позабыли… и в миру
Нам потому ничто не свято:
Сестра клевещет на сестру,
Сын – на отца и брат на брата…
Но мне знакома мать одна, –
С какой заботою и лаской,
Старея, нянчится она
С калекой, выросшим в коляске!
Ей не поднять его одной,
Чтоб обстирать его покровы,
Но и юродивый, больной,
Он ей дороже, чем здоровый.
…Година скорби на Руси!
Пора возмездья и отмщенья…
Не плач, душа моя, проси
У Божьей Матери прощенья!
Надо было как-то устраивать эту, во всех сферах пошатнувшуюся жизнь. И она, как могла, устраивала: «Пока старший сын лежал в больнице, я разменяла квартиру на две однокомнатных. Теперь старший сын живёт отдельно. А мы с Костей (младшим сыном) – в другом конце города. И надо с ним работать – первый класс».
Казалось, уже ничего не предвещало крутых перемен в её жизни, ибо всё самое трагическое в России уже совершилось – произошла либерально-криминальная революция с распадом страны и беззаконием, охватившем все стороны жизни, в котором мучились живые человеческие души, с упразднением, по сути, великой русской литературы. Но произошло всё так в её жизни, как, видимо, только и могло произойти с её неизменной и неизбывной любовью к России, к своей малой родине, с привязанностью и любовью к родителям, с её «памятью детства и родины милой».
Её старшая сестра Любовь Николаевна, журналистка, двадцать лет жила в Душанбе. Муж её работал сначала в республиканской газете, потом – собкором «Правды» по Средней Азии. Перебрался в Москву, где был сначала в «Известиях», а потом главным редактором одного из общественно-политических журналов. Должен был забрать и её с сыновьями в столицу, но нашёл новую молодую любовь. Любовь Николаевна с ним развелась. Кстати, Раиса Николаевна прилетела в Душанбе поддержать сестру в её горе.
Когда в Таджикистане начались ужасные события, Любови Николаевне пришлось бежать оттуда. Вот как описывала мне сама Раиса Николаевна этот крутой поворот в её жизни и возвращение в родные Минеральные Воды: «В это время старшая сестра бежала из Душанбе в Минеральные Воды к родителям. В Душанбе она продала квартиру. Родители отписали ей полдома за обещание и в обмен на расписку, что она их досмотрит. Она начала «досматривать» их с ускорением. Стала бить маму. Можно было вызвать полицию, снять экспертизу и посадить её. Но она знала, что ни я, ни мама на это не пойдём. Ей хотелось жить в Ставрополе, в моей квартире. Я отдала ей свою квартиру и в 1992 году переехала к родителям в Минеральные Воды. Старший сын – в Нижегородской области в монастыре. Младший служил в Чечне. Сейчас работает водителем-дальнобойщиком. Платить за коммуналку нечем – грозятся выкинуть на улицу. Болею, лечиться не на что. На работу не берут – старая, а пенсию не платят, говорят – молодая. Интересный возраст. Но Бог меня не оставляет.
Мама умерла через девять месяцев после моего приезда. Это был для меня тяжёлый удар. Отец умер в декабре 2000-го года в возрасте девяносто лет. Отец родился в 1909 году в семье священника. А брат его отца был епископом в Воронежской губернии в конце ХIХ века. Отец передал мне фотографии, которые прятал всю жизнь. Многое я узнала от отца, благодаря тому, что последние десять лет находилась возле него…
Сестра живёт в Ставрополе. Работала редактором на краевом радио, преподавателем в Университете, на факультете журналистики. Но она попала под машину, едва переехав в Ставрополь. Получила серьёзную травму головного мозга. И сейчас является инвалидом второй группы. Мне её очень жаль. Но помочь я ей ничем не могу. Бедствую».
Николай Петрович, муж Раисы Николаевны, так описывал мне то, «каким образом получился их переезд из Ставрополя, в Минеральные Воды»: «Люба приехала из Душанбе и поселилась у родителей. К тому времени они продали свой дом и купили полдома из двух комнат. Она уговорила их переписать всё на неё за то, что она их досмотрит. Составили и бумагу (она у меня есть), правда, у нотариуса заверять не стали, посчитав это излишним. Увы. Она стала просто издеваться над стариками. Избивала собственную мать. Та взмолилась: «Что делать, Рая?» У меня сохранилось это её письмо с мольбой о помощи.
После тяжелых разговоров Люба заявила, что раз Рае так жалко родителей, пусть их и досматривает. Пусть отдаст ей однокомнатную квартиру в Ставрополе, а себе забирает эти полдома и впридачу – родителей. Это все было мерзко, но Рая согласилась и таким образом оказалась в Минводах. Другую однокомнатную квартиру в Ставрополе, где жил старший сын Алексей, тоже обменяли на однокомнатную в Минводах.
Я пока оставался в Ставрополе. У меня была двухкомнатная квартира. Потом из армии вернулся мой сын от первого брака, который после развода остался со мной. Рая просила меня приехать как можно скорее, так как одной ей было тяжело. Я оставил сыну квартиру и приехал в Минводы. Мы решили, что нам следует поменять эти полдома и однокомнатную квартиру Алексея на отдельный большой дом, так как Алексей жить самостоятельно уже не мог. Так и сделали. И стали жить вместе по переулку Нагайцева, 8. А Алексею сделали отдельный вход в его комнату, так как он вёл себя агрессивно, и мне постоянно надо было за ним присматривать. Когда мама Раи Анна Архиповна заболела, то сказала, чтобы Любы на её похоронах не было…
А Любовь Николаевну, между тем, преследовали новые беды, хотя, казалось, она после бегства из Душанбе, надёжно обосновалась в Ставрополе. Она писала мне: «Извините меня пожалуйста, за задержку с ответом – я плохо себя чувствую. У меня умер старший сын, гордость моя и главная опора моей жизни. Умница и работяга, лауреат Госпремии. Он окончил МГУ, журфак, а затем – Высшие сценарные курсы. Первый же его фильм получил Гран-при на международном кинофестивале, были и другие награды. Но главное – это был очень хороший человек. Семья его живёт в Минске. Сам он работал в Москве и почти каждую неделю ездил к ним. И вот в сорок лет отказало сердце. Он в последнее время ослаб, дольше обычного находился у себя дома. Меня это удивляло, но он не признавался в том, что ему плохо… Когда я вернулась с похорон своего Лёнечки, выла одна и кричала беспрерывно. И никто не приехал ко мне из родственников, только Рая. Звонок в дверь, открываю – стоит Рая, бледная, уже больная, еле держится на ногах и тащит за собою сумку, в которой штук двадцать бутылок с травками, которыми она лечилась. Через три дня травки кончились, и мне пришлось проводить её к Николаю…».
Позже Раиса Николаевна писала мне: «С сестрой со своей мы стали большими друзьями. Родителей я досмотрела. Сначала умерла мама, а два года назад – отец. А сестра покаялась в церкви. Бог её простил, а я – и подавно» (28 марта 2003 г.). Это о ней, о сестре её стихи того времени:
Не унывай, моя отрада!
И впрямь дорога тяжела…
Повсюду внутреннего лада
Искала я, и не нашла.
Нашла в соборе я потерю,
Среди намоленных икон,
Того, что каждому по вере
Давалось даром испокон.
И это свыше подаянье
Вдыхалось в душу не одну,
На расстоянье покаянья –
На широту и глубину.
Простил ли Господь сестру Любу, мы не знаем, так как нам неведомы помыслы Божии. Но Рае так хотелось верить в то, что Бог её простил, так же, как простила её она… Во всяком случае, Любовь Николаевна так и не поняла свою сестру – поэта, считая её «не от мира сего», не сумевшей приспособиться к новой жизни, хотя и писала мне, что «сейчас я читаю её стихи по-особенному, вижу в них то, чего раньше почему-то не замечала»: «Мы так и не смогли, хотя бы чуточку приспособиться к нынешней жизни, особенно это касается Раи». То есть, обе «приспособиться» так и не смогли. Но тогда стоило ли «приспосабливаться» такой ценой, за счёт сестры своей?... И с горечью Любовь Николаевна писала мне: «Считаю, что из человеческой природы куда-то всё это ушло – чувственное, сердечно-романтическое, что ли восприятие жизни. Жаль, грустно это всё. Русские люди теряют свою особинку. Есть ли место для поэзии? Думаю, что нет… Не принесла ей поэзия, её любимая, никаких жизненных дивидендов. Наоборот, сгорела она на этом дотла. И раньше срока». Но поэзия никогда, ни в какие времена и не приносила «жизненных дивидендов». Она приносила людям совсем другое, с утратой чего, «русские люди теряют свою особинку». Следовательно, в такие глухие времена поэзия как раз и необходима. Именно в это время от неё и не следует отказываться.
Но Раиса Котовская и не стремилась к тем ценностям, к тем «жизненным дивидендам», к которым стремилась её сестра:
Я золота нисколько не коплю,
А вот слова на ветер не бросаю…
Ах, как я воскресения люблю!
Но невпопад и редко воскресаю.
…Но я не солнцем, не мошной
Сегодня обогрета.
И не вовне – во мне! – одной
Взошёл источник Света.
Чистая сила
Оказавшись в родных Минеральных Водах, Раиса Котовская, казалось бы, удалилась от литературной жизни, о чём и писала мне: «Ещё лет десять назад я решительно порвала с литературной богемой. И в литературных кругах меня забыли: не конкурент. Поэтому весточку от тебя воспринимаю с удивлением, как с того света…». Между тем ей удаётся в 1997 году издать замечательную книгу «Лирика», а потом – в серии «Библиотека писателей Ставрополя для школьников» книжку «Россия граничит с небом…» (Ставрополь, 2001 г.), размышления о русской классической литературе и жизни, нечто вроде пособия для учителей. То есть, она отошла от «богемы», от «шумихи и успеха», которые всецело заменили литературный процесс, но не отошла от литературы. Она писала, как была воспринята эта её книжка о литературе: «Моя книжка здесь произвела впечатление взорвавшейся бомбы. В училище мне сказали, что нет «часов» и предложили уволиться. Я влезла в долги и осталась без работы. Растёт долг за коммуналку. Душит нужда». В это время она преподавала ставропольскую литературу в контексте русской литературы в Педагогическом училище, готовившем учителей начальных классов.
Как было видно по её стихам и размышлениям в письмах, в это время она переживала какой-то значительный поворот в своей творческой судьбе, тем более, что, как она писала, «поэзия никогда не была для меня самоцелью – она была для меня только средством поиска истины». Хотя беспокойство за свою творческую судьбу, сомнение в том, так ли пишет, – сопровождало её всю жизнь. Но теперь, чувствовалось, она переживала некий иной, основательный поворот. Это особенно оказалось в её стихотворении «Ложная вера»:
Есть у веры двойник, к сожаленью,
Это – вера во всё, что не Бог.
В ней причины людских заблуждений,
Наваждений и ложных дорог.
Да не этой ли верой ведома
И об истинной вере скорбя,
Я бежала из отчего дома
Верить в чудо, в людей и в себя?
Чтобы после на торжищах мира,
Наглотавшись сомнительных книг,
Создавать вдохновенно кумиры…
Плачу я на развалинах их.
И это было не только её открытие и ощущение. Наиболее талантливые поэты, оставшиеся с литературой, несмотря ни на что, переживали нечто подобное. У выдающегося поэта Юрия Кузнецова есть стихотворение «Ложные святыни», в котором он тоже постигал происходящее, прежде всего, с точки зрения духовной природы человека:
Тут сатана, его расчёт холодный:
Заставить нас по нашей простоте
Стирать черты из памяти народной
И кланяться безликой пустоте.
Суть этого поворота, который переживала Раиса Котовская, сводился к возвращению к духовно-мировоззренческим понятиям и представлениям, что было естественно после материалистического, позитивистского века: «Путь, которым идти нам, – это путь духовно-нравственного возрождения и преображения». И находила подтверждение этого, прежде всего, в творчестве Ф.М. Достоевского, в его «Дневниках»: «Основная и самая высшая идея человеческого бытия – необходимость и неизбежность убеждения в бессмертии человеческой души. Без веры в свою душу и в её бессмертие, бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо. Без высшей идеи не может существовать ни народ, ни нация. А высшая идея на земле одна – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные высшие идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из неё одной вытекают».
Как и многие наши выдающиеся предшественники, она чётко, различала «отрицательную литературу», основанную на насилии над духовной природой человека, и «положительную литературу», выходящую из народного самосознания и духовной природы человека.
Она хорошо знала классическую русскую литературу, постоянно к ней обращаясь, тем более преподавая её там, где это ей удавалось. И главное – за многие годы она выработала точную иерархию ценностей в русской литературе, встречаемую не так уж часто среди поэтов, литературоведов, критиков, публицистов, осознавала то, какие мировоззренческие и идеологические догматы стояли препятствием на пути понимания русской литературы: «Беседуя со школьниками о литературе, я уже не удивляюсь тому, что они полагают, будто бы все русские писатели только тем и занимались, что боролись с самодержавием». На таких представлениях постижение русской литературы было, конечно, невозможно, о чём она и писала в книжке «Россия граничит с небом…»: «В середине прошлого столетия Россия окончательно уклонилась от предназначенного ей пути, отреклась от завещанного ей предками символа веры и по этой причине в священной области российской истории стали происходить трагические события.
Происходят они и сегодня, потому что мы продолжаем идти по ложному пути, насаждая через систему школьного образования, через СМИ ложные ценности, основанные на ереси прозападного «гуманизма», не давших миру ничего, кроме гнилых плодов пресловутой масскультуры, демонической по существу и обслуживающей самые низменные страсти…».
Она рассматривала русскую литературу, как и должно, в её непрерывном течении, и в данном случае говорила о том рубеже, с которого литература стала оцениваться не по литературным критериям, а исключительно по революционно-демократическим воззрениям писателей. Говорила о том явлении, о котором позже писал В. Розанов в статьях «Почему мы отказываемся от «наследства 60-70-х годов»?». «В чём главный недостаток «наследства 60-70-х годов»?: «Ведь этот цинизм какой-то, не то развращённой, не то от рождения не пробудившейся души, – нам был невыносим и отвратителен…». Это было поколение «одним из самых жалких и скудно одарённых в истории»: «Не грубость чувства, но ошибка узкого ума есть главное, что причинило все пережитые нами недавно несчастья». Но всё дело в том, что эта «ошибка узкого ума» продолжилась и в дальнейшем, и в миновавшем революционном ХХ веке, и в веке нашем…
Знание русской литературы, глубокое переживание её позволило ей определить главную литературную задачу нашего времени: перечитать классическую русскую литературу, её вершинные творения с точки зрения христианского понимания мира, без чего она во многой мере остаётся не вполне понятной и без чего её дальнейшее развитие невозможно: «В нынешнем веке, когда мы прочтём наше наследие литературное с точки зрения христианского миропонимания, то мы научимся усваивать положительный опыт и отрицательный опыт» (23 января 2004 г.). Признаться, я не встречаю сегодня у литераторов, критиков, литературоведов такого определения главной литературной задачи нашего времени, словно её и вовсе не существует… И объясняла в последующих письмах, как она это понимает: «Но нас нигде не учили тому, что есть брань видимая и невидимая. И вот сейчас Бог нам ясно показывает, что война против России ведётся духовная, а потери очень материальные. Так что же первично: дух или материя? Духовная жизнь – это очень опасная реальность, а мы в ней за годы атеизма разучились ориентироваться. Вот и терпим такие страшные поражения» (16 июня 2005 г.).
Правда и на неё влияли подчас представления расхожие и догматические. Поскольку русская литература жила и развивалась в лоне православия, она объясняла мне в одном из писем: «Мне думается, что русская литература рано или поздно, как блудный сын увидит, что путь «обмирщения», «светский» завёл её в тупик масскультуры, тлена, распада, вернётся туда, откуда она вышла – в монастырь». Но всё-таки понимая, что это невозможно, да и не нужно, вдруг добавляла: «А, может, и нет, но было бы хорошо, если бы исполнились слова из «Дневника» Ф.М. Достоевского об интеллигенции, оказавшейся в положении «блудного сына». Но радикальная интеллигенция с революционным типом сознания, о которой писали потом авторы знаменитого сборника «Вехи» (М., 1909), никогда не может оказаться в положении «блудного сына», ибо по самой природе своей не может стать иной. Речь должна идти об образованной части общества вообще. И потом, возврат к наивному чувствованию невозможен, о чём писал А. Блок в рецензии на книгу Н.М. Минского «Религия будущего» (СПб, 1905 г.): «Возврат от метафизического познания к наивному чувствованию невозможен, так как раз открывшаяся бездна не может исчезнуть. Расколотость сознания может быть примирена только шествием сквозь все провалы метафизического разума, может быть только открытием в самих условиях опыта возможности сблизить берега бездны». Ведь есть русская литература и есть духовная литература, тоже необходимая. Но сопоставлять их и тем более ставить в альтернативное положение, недопустимо, ибо тем самым нарушается иерархия ценностей в обществе… Писала же подруга Раисы Николаевны София Павловна Пилипенко духовные стихи, и даже сборники их выпускала, которые мне высылала – «Славлю, Господи имя Твое», «Боль души моей – Отчизна», и Раиса Николаевна всячески поддерживала её в этом.
В своём последнем интервью, данном журналисту Юрию Тимашову, Раиса Котовская говорила: «Меня эта книжная культура настолько захватила в шестнадцать лет, что я её воспринимаю как порчу, очень глубоко. Пишет Марина Цветаева: «Отчего мои речи резки, в вечном дыме моей папиросы? Сколько тёмной и грозной тоски в голове моей светловолосой!» Вот это и есть декаданс. Мне было пятнадцать лет: «Давай и я закурю!» Она закончила жизнь самоубийством – давай, и я какую-нибудь глупость придумаю! Это наши кумиры были, что называется… «Серебряный век»… Какой там серебряный век?! Ниже не падала Россия, чем в то время. И сейчас продолжают детей воспитывать на этих ложных ценностях. У нас в институте (Литературном институте) столько девчонок из окон повыпадало… Половина девчат писала, подражая Анне Ахматовой, а большая половина – Марине Цветаевой. Те, кто писал, как Цветаева, обязательно шею себе ломали. Сначала я подражала Цветаевой. И отсюда начала курить. И вот, пожалуйста – рак лёгких. …Сидоренко Николай Николаевич – руководитель семинара (в Литинституте) говорил нам, что научить писать стихи невозможно, но можно научить как не надо писать стихи». («Ставропольские губернские ведомости», № 8, 2007 г.).
Понять это соотношение Анны Ахматовой и Марины Цветаевой очень важно, так как и в литературной среде, и в общественном сознании оно пребывает в искажённом, идеологизированном виде, во всяком случае – не литературном. Ведь Раиса Котовская в своей последней исповедальной речи даёт не только свою оценку М. Цветаевой, но подтверждает ту оценку, которую дала ей А. Ахматова. И не только в стихотворении «Поздний ответ», которому А. Ахматова предпослала эпиграф М. Цветаевой: «Белорученька моя, чернокнижница». Видимо такая характеристика А. Ахматовой в понимании М. Цветаевой сильно её задела. Какая уж там белорученька – «Муж – в могиле, сын – в тюрьме,/ Помолитесь обо мне», и уж тем более никакая не «чернокнижница»… Стихотворение «Поздний ответ» 1940 года, 16 марта, в котором она упрекает М. Цветаеву за все ещё не преодолённый ею эгоцентризм:
Невидимка, двойник, пересмешник,
Что ты прячешься в чёрных кустах,
То забьёшься в дырявый скворешник,
То мелькнёшь на погибших крестах.
То кричишь из Маринкиной башни:
«Я сегодня вернулась домой.
Полюбуйтесь, любимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина,
И разрушен родительский дом».
Мы с тобою сегодня, Марина,
По столице полночной идём,
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет.
А вокруг погребальные звоны
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающий след.
Но есть у А. Ахматовой в цикле «Венок мёртвым» стихотворение «Нас четверо», с этнографами из О. Мандельштама, Б. Пастернака и М. Цветаевой. Четвёртая, как понятно, – сама А. Ахматова:
Чудится мне на воздушных путях
Двух голосов перекличка.
Двух? А ещё у восточной стены,
В зарослях крепкой малины,
Тёмная, свежая ветвь бузины…
Это – письмо от Марины.
То есть, она слышит двух голосов перекличку – О. Мандельштама и Б. Пастернака. А её, М. Цветаеву, из этой переклички исключает, давая ей уничижительную характеристику – бузина… Почему так? Это А. Ахматова припоминает стихотворение М. Цветаевой «Бузина» (1931 – 1935 гг.):
…Бузина, без ума, без ума
Я от бус твоих, бузина!
Степь – хунхузу, Кавказ – грузину,
Мне – мой куст под окном бузинный
Дайте вместо Дворцов Искусств
Только этот бузинный куст.
Такой безответственности поэта пред своей Родиной, как в этом стихотворении, чуткая и к русской истории, и к происходящему в обществе Анна Ахматова простить, конечно, не могла. Поэтому М. Цветаева для неё просто – «бузина».
А потому понятно почему с такой возвышенностью и даже торжественностью Раиса Котовская писала об Анне Ахматовой:
Когда впотьмах,
сбивая с толку силой,
Пошаливает ветер низовой,
Сорит в глаза,
попахивает псиной,
Пошаривает словно домовой, –
Я устремляюсь к Вашему таланту,
Преодолев пугающую высь,
Где царствует строга и элегантна,
Свободою воспитанная мысль,
Где выстрадана жизнь и соразмерна
Земным путям и Млечному пути,
А свет её, и сдержанный, и верный,
Не застит путь,
которым мне идти.
Как и каждый чуткий и разумный человек она ощущала и признавала в этом мире наличие некой высшей силы, первопричины. Ещё неопределённой, но вполне ясной. Называла она её «чистой силой»:
Много песен неспетых утонет
И напрасных тревог отболит…
Да неужто рассудок упомнит
Всё, что сердце нам делать велит!
И оглянешься позже когда-то
На себя, и на даль, и на близь:
Неужели вся эта растрата
Дней и лет
называется «жизнь»?
Нет же, нет!
Где б тебя не носило
Время шло в неслучайной борьбе.
Есть незримая чистая сила,
Что сочувствует тайно тебе.
И при этом свой дар, своё предназначение поэта видит, как изначально предопределённое кем-то, как некую задачу и обязанность жизни от неё самой как бы и не зависящую:
…Этот стих – на ниточке наития,
Этот снег – у ветра на волне…
Нет, не автор я, а исполнитель
Музыки, мятущейся во мне.
И – ответственность за своё слово, которое у истинных поэтов всегда присутствует: «Моя поэзия – вопрос грешника. И за неё я отвечу не на земле» (Юрий Кузнецов). Но теперь, в силу переживаемого ею поворота в творчестве и преображения, она уже напрямую обращается к Богу, как в стихотворении «Третий путь».
Сыта плодами суеверий,
Молвой отравлена вконец,
Стучу я в запертые двери:
Не оставляй меня, Отец!
А духи злобы то и дело
Теснят, судилища верша:
«Молчи юродивая дева!
Уймись, погибшая душа!»
Но восхищается всё выше
Она в иное бытие,
Уже не видя, и не слыша
Злых истязателей её…
Туда, в просвет лазурно-синий,
Сквозь чад беснующихся царств,
Куда восходит вся Россия
Путём невиданных мытарств.
И это её обращение к Богу происходило в согласии со Священным Писанием, «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам» (Евангелие от Матфея. 7:7).
Кроме того, у неё это происходило с учётом предшествующего опыта. Ведь в этом её стихотворении есть антитеза тому, о чём писал Ф. Тютчев в стихотворении «Не плоть, а дух растлились в наши дни…»
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит
И сознаёт свою погибель он
И жаждет веры, но о ней не просит.
Не скажет ввек с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед закрытой дверью;
«Впусти меня! Я верю, Боже, мой!
Приди на помощь моему неверью!»
Она не искала Бога, поскольку в Нем не сомневалась никогда, но искала путь к Нему, путь своей веры. И тут надо задаться вопросом о нашем послевоенном поколении, о тех, кто «в пятидесятых рождены»: были и стали ли мы в полном смысле слова людьми верующими? Ведь большинство из нас, особенно тех, кто жил в сельской местности, были крещены, как и подобает, во младенчестве. Вспоминая своё детство в кубанской станице, могу сказать, что все мы, дети были участниками христианских обрядов: Рождества Христова, Святок, Пасхи, Троицы. Понимали ли мы тогда истинный смысл свершаемого? Нет конечно. Но так и должно входить в сознание и душу человека народное самосознание – естественно и не назидательно. Можно сказать, что наше поколение было неосознанно верующим.
Но Раиса Котовская, переживая этот переломный период своей творческой судьбы, поняла, как впрочем и многие, возвращение к Богу обязательно через воцерковление, особый вид служения для людей молодых и среднего возраста непосильный из-за неизбежных и необходимых мирских дел – работа, учеба, служба и т.д. Она же искала «повсюду внутреннего лада» и не нашла. Нашла его в соборе, в церкви:
Нашла в соборе я потерю,
Среди намоленных икон.
Того, что каждому по вере
Давалось даром испокон.
Так же, как и в уже помянутом стихотворении «Земля обетованная»:
Сорок лет по чаще да болотине
Мира, утонувшего во зле,
Я искала родину на родине,
Свет – во мгле и Небо – на земле.
И нашла всё это, как ни странно я, -
Истинное место для житья…
Вот она – земля обетованная –
Церковь православная моя!
Может быть, тут сказалось то, что в нашем поколении те немногие люди, кто обратился к Библии, начали читать Священное Писание, как многотысячелетний опыт духовной жизни человека, не с юности, а уже в зрелом возрасте. А, может быть, сыграла свою роль та беспросветная нужда, в которой она, как и многие, оказалась…
Но нам, её московским друзьям, тогда показалось, что тем самым она отходит от литературы: «Тем, кто видел Свет во свете Истины,/ И слова не надобны уже…», что тут оказалось неуяснённым то, о чём писал Сергей Есенин именно о поэте: «Не одна ведёт нас к раю/ Богомольная тропа». Так показалось и мне, и моему младшему товарищу поэту Павлу Косякову, верному ученику Раисы Николаевны. Зная о её бедственном положении и помня о том, что у неё уже давно не выходили поэтические книги, Павел Иванович высказал инициативу издать её новую, итоговую книжку, взяв на себя расходы по её изданию. Я выступил её составителем, естественно, с учётом пожеланий самого автора. И такая книги «Судный день» была издана (М., Московская городская организация Союза писателей России, 2004 г.). Через ставропольское представительство в столице мы с Павлом Косяковым переправили тираж книги в Ставрополь. Раиса Николаевна была, конечно, рада выходу книги. Николаю Петровичу, мужу своему говорила, что в неё вошло почти всё, о чём она хотела сказать. Книжка была удостоена губернаторской премии, благодаря чему она смогла наконец, погасить почти все коммунальные задолженности…
Должен признаться, что нам тогда из нашего московского далека была не вполне ясна суть того преображения, которое она переживала. Ведь её обращение к Богу оказалось не таким как у большинства людей, в то время когда верить, наконец-то было разрешено и даже велено… Понимали ли её современники? Понимали и понимают, конечно, наиболее прозорливые из них. Вот одно из свидетельств из сайта, посвящённого ей : «Стихи Раисы Котовской прошли проверку временем. Они не потускнели, не устарели, – спустя десятилетия, они заиграли новыми красками. В этом и есть тайна настоящей поэзии… Потребовались годы, чтобы понять и оценить творческое наследие, которое оставила нам Раиса Котовская» (Юрий Селиванов, 2017 г.).
Чего нельзя сказать о литературной среде, со стороны собратьев по перу. Вот одно из таких свидетельств поэтессы из Пятигорска Елены Ивановой 4 января 2008 года, после кончины Р.Н. Котовской. Дело ещё и в том, что Раиса Николаевна многие годы знакомила меня с поэтами Ставрополья, даже высылала книги. Познакомила она меня и с Еленой Ивановой и прислала её новую книжку с просьбой, если это возможно, откликнуться на неё. Но пробиться самотёком в литературные издания тогда было уже невозможно, так как литературный процесс был разрушен. Да и как-то не захватили и не взволновали меня её стихи. На обложку же книги Раисы Котовской «Судный день» я поместил её фотографию в том возрасте, в каком она тогда была, в скромном платке. На это Елена Иванова разразилась в «Ставропольской правде» ничем не мотивированным негодованием: «С обложки её последней книги «Судный день» смотрит до странности незнакомая мне Раиса: в повязанном «домиком» платочке, в образе богомолки. Мы были знакомы с юных лет, и она жила в моей памяти и представлении совсем-совсем другой. С годами наши пути разошлись, в последние годы мы почти не общались. Раису привлекали молитвенные стояния во храме перед образами, почитание церковных праздников, паломничество по святым местам. Хотя и меня судьба через тяжкие испытания привела на путь богоискательства. Однако сказать: «Вот моя земля обетованная – церковь православная моя!» – как сказала Раиса, я не могла бы». И стихотворение её – «Памяти Р. Котовской»:
Есть среди птиц и вороны, и грифы:
От них не жди отрады и добра.
Ты – пела! То пронзительно, то тихо
По этой песне ты мне и сестра.
Когда ярилась в наших судьбах вьюга,
Крыло в крыло мы не были с тобой
И что с того… пернатая подруга!
Как тесен твой скворечник под землёй.
Но песня – вот! Январский день лучится.
Как будто бы среди зимы – весна.
И, сидя на кресте, поёт синица,
Знать песнь твою подслушала она.
Тут точно только то, что Раиса Котовская свои стихи, всё своё творчество называла пением. Даже одну из своих книг назвала «Уроки пения». Неслучайно в её стихах так часто встречаются птицы, которым она то ли уподобляла себя, то ли по-доброму завидуя их вольному пению. Остальное в её аргументации отличается какой-то мировоззренческой несваримостью что ли, и догматичностью. Так она говорит о богоискательстве, как якобы возвращению к вере. Но богоискательство , это как раз обратный путь отпадения от веры, ибо оно неизбежно вызывало поиски «нового Бога». Ведь это религиозно-философское учение, получившее широкое распространение в среде либеральной интеллигенции в начале миновавшего века 1905-1907 годов. Поэтому понятно почему «с годами наши пути разощлись», именно в самое трудное время, «Когда ярилась в наших судьбах вьюга/ Крыло в крыло мы не были с тобой». Путь Раисы Котовской – это путь к Богу, а путь Елены Ивановой – отпадения от Бога, путь богоискательства. Как же при этом их пути могли не разойтись? Но примечательно, что Елена Иванова сообщала об этом нисколько не стесняясь, с чувством своей несомненной и наивной правоты…
А сравнение гроба со скворечником – «Как тесен твой скворечник под землёй» – звучало откровенно уничижительно в том смысле, что, мол, всё тщета и всё, о чём она пела и чем терзалась, было напрасным. К тому же упоминание о «скворечнике», как видели ранее – это характеристика М. Цветаевой, данная ей А. Ахматовой. И к Раисе Котовской было никак не применимо. Я уж не говорю о том, что это неуместное уничижение Раиса Котовская как бы предвидела заранее в стихотворении, исполненном человеческой мудрости:
Вновь рождаешься:
мучится болью –
Он, тебя исторгающий мир.
Видишь фото. На фото – застолье,
Словно жизни таинственный пир.
На руках восседаешь отцовых,
В бантах вся, как сиреневый куст.
Взгляд младенческих глаз леденцовых,
Словно небо апрельское пуст.
Это детство твоё. А подальше,
В окруженьи дневного жулья,
И поёт, и цыганочку пляшет
Оскорблённая юность твоя.
И глядит на неё сквозь усталость
Зрелость трезвая, где в уголке
Примостилась забытая старость
В скромном, тёмном, немарком платке.
И потом, что же сетовать на то, что человек с возрастом изменяется? Ведь это естественно и каждый возраст по-своему прекрасен:
Я уже спокойна и свободна
От всего с названьем «се ля ви».
От ревнивой дружбы подколодной,
От земной припадочной любви.
Да не в их зелёные пенаты,
Где смеётся шелест молодой,
Я вбежала русая когда-то?
Выхожу усталой и седой.
И, своя для нищих и убогих,
Об одном лишь думаю в пути:
Лишь бы не загинуть на дороге!
Лишь бы крест до места донести.
Неужто это такое естественное состояние человека поэтессе из Пятигорска было неведомо? Если не как поэту, то хотя бы как женщине. Ведь наивно и тщетно молодятся до семидесяти и более лет только «звёзды» шоу-бизнеса, никакими звёздами не являющиеся, но своими поделками уже почти подменившие культуру в обществе. То есть поэтесса, бывшая подруга просмотрела развитие Раисы Котовской, не различив значение тех перемен, которые с нею происходили. И это было неизбежно, коль «богоискательство» она поняла, как возвращение к Богу, которое на самом деле является отпадением от Бога…
Пожалуй, каждый истинный поэт со временем вырабатывает своё предназначение в обществе, свой образ поэта. У Раисы Котовской этот образ поэта был очень даже необычен и своеобразен. Если великая русская литература и христианская православная вера были для неё чистой силой, то своё предназначение она видела в том, чтобы «пугать», разгонять «нечистую силу»:
Я в сумерки из лесу мчалась домой,
Но травы мне спутали ноги,
Лохматых кикимор хохочущий рой
Меня обступил у дороги.
Влекут на болота, а там – ни огня.
И мне, и себе на потеху,
Визжат и хохочут, щекочут меня,
А я… умираю от смеха.
По пням, по ухабам понёс меня рой,
Мелькали кикиморьи рожи,
И пахло от них лягушиной икрой.
И я обезумела тоже.
Ослепла, оглохла в погибшем краю,
Где сгинуло люда немало,
Беспамятство в душу вселилось мою,
И, Боже, душа ликовала…
Я сторожем там поработать хочу.
И часто себе представляю,
Что лесом иду, колотушкой стучу
И всякую нечисть пугаю.
Но достигала она этого всё-таки литературным путём, как и должно поэту, с безграничной верой в силу слова, несмотря ни на что:
Нужда, перекоры и шум
Эфир, растревожили снова…
Готова и я:не скажу
В сердцах раздражённого слова.
И так уж изранили Русь
И смуты, и распри глухие.
Поставлю преграду я – пусть
На ней и преткнутся стихии.
10 июня 2001 года Раиса Николаевна написала мне довольно обширное исповедальное письмо, в котором изложила то, «на какой кочке» и в каком духовном пространстве она теперь обитается: «Жизнь моя стремительно идёт то ли в какой-то тупик, то ли к выходу в другую реальность… О творчестве я уже не помышляю, только молюсь и изучаю духовную литературу. После её «ветхого вина» молодое вино современной светской литературы воспринимаю как помои. К стихам я больше не вернусь до тех пор, пока не очищусь для такого священнодействия, как литература. Гоголь ведь тоже оставил литературу из смирения. Но это он оставил её, а не она его, как это произошло у меня. У меня совершенно исчезла внутренняя потребность рассказывать всем, кто я такая. Это произошло вослед за осознанием, что людям это безразлично, а Бог и без того видит и знает, кто мы такие. У нас и волосы на голове сочтены, а мы им пока и счёта не знаем. Жаль, очень жаль времени, потраченного на тлен мирской суеты, а не на спасение собственной души… Как вынести это из болота, из огня нашего совершенно обезумевшего мира?..» Она писала мне о своей жизни, начиная с г. Лермонтова, как о главном выводе на своём пути к Богу, читая Священное Писание и святоотеческую литературу: «Эти книги и практики моего воцерковления перевернули в дальнейшем всё моё представление о себе и о мире, изменили весь уклад моей жизни... Видимо, надо было убедиться на своём личном опыте, что «без креста» весь этот морок не одолеть. Убедилась. Сначала всё рушилось: муж оставил. Старший сын болен, инвалид. Ни работы, и никаких средств к существованию, травля в газетах за мою патриотическую позицию… В том измерении, куда загнала меня «перестройка», нет места ни для творчества, ни для жизни вообще. Иногда пишу ещё, хотя и не знаю зачем и кому это нужно… Нет житья. А я уже ничего заработать в этом дурдоме не могу. И пенсию не получаю…». И написала мне слова, которые и теперь, столько лет спустя, не могу перечитывать без волнения: «Ты имеешь право досмотреть, чем же закончится моё развитие и выработать своё отношение к моему пути».
А потом я узнал, что она сожгла весь свой архив – старые тетради со стихами, переписку с друзьями. Николай Петрович, муж её, сообщал мне: «Все свои бумаги, несмотря на мои уговоры, Рая сожгла. Печально, но – факт…». Мне она объясняла это так: «В последние годы я часто переезжала, и сожгла всю переписку, свои старые тетради, чтобы ничего не «посеять» в дороге». Хотя было совершенно ясно что двигало ею при этом вовсе не опасение что-либо «посеять в дороге», а было следствием той драмы, которая происходила в её душе. И мне она советовала сжечь свои письма ко мне: «Мои письма к тебе – это сплошной ропот. Сожги их. Хотя эти вещи не горят. А жаль. Стихи мои – тоже ропот. Только там, где красота, там и истина. Вне красоты истины нет». Я разумеется, не последовал её совету, так как глубоко верил в то, что такое и в огне не горит, и в воде не тонет: «Они горят!.. Их не напишешь вновь… Их ложью жизнь ещё не назвала, / И правды их ещё не доказала…» («Горящие письма», Н. Некрасов). Как я понимал, в ней боролись воцерковленный человек, «богомолка», как выразилась её подруга-поэтесса, и поэт:
Мне показалось вначале,
Будто сама я пою…
Нет, это демон печали
Выдохнул песню мою.
Может быть, ею сказались,
Душу исполня тоской,
Ревность, уныние, зависть,
Поиски славы мирской?
Может у них я в неволе
Целую ночь пробыла.
Лишь проводницею боли,
Тонким орудием зла?
Много ли надо отваги,
Чтоб отрешиться вполне
От осквернённой бумаги?
Сжечь в полыхнувшем огне!
И усмехнусь с неохотой,
Глянув на вспышку огня:
Вот она – ваша «свобода
Творчества»…
Не про меня.
Можно было только догадываться о том, какие терзания и душевное смятение царили в её душе при этом. Видимо, нечто сходное с тем, что переживал великий Н. Гоголь, о чём он писал В. Белинскому в неотправленном письме конца августа 1847 года: «Я стараюсь только о том, как бы ещё облегчить мой небольшой походный чемодан, чтоб легче было расставаться с миром». Как она мне писала – «болезнь крайнего индивидуализма в моих стихах. В центре Вселенной – не Бог, а «я». Последние 12-13 лет пытаюсь выбраться из системы эгоцентрических ценностей. Это очень больно».
Каждый ли поэт способен на такой беспощадный суд над собой? Ведь в этом её стихотворении и мотивации её поступка – целая философия духовного бытия человека, что так или иначе постигала великая русская литература. И прежде всего – в «Демоне» М.Ю. Лермонтова, уж коль на её пути тоже встречается, как препятствие, «демон печали». Невидимая брань духовная предполагает то, что выражено в Евангельской мудрости: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит» (Евангелие от Матфея, (8 : 7). И уж коль зло в этом мире неустранимо и как оно пребывает в мире представлено в «Откровение святого Иоанна Богослова», каждый человек вступает в брань духовную за сохранение своей души, несмотря на предшествующий опыт, занят «борьбой всегдашней», как сказано в «Демоне» М.Ю. Лермонтова. Но у великого поэта – «Демон побеждённый». Причём, не потому, что он снизвергнут и уничтожен, как подсказывает наше обыденное сознание, а потому, что его «мечты безумные» не осуществляются: «Хочу я с Небом примириться/ Хочу любить, хочу молиться». То есть побеждённым он является потому, что сохраняет свою злую природу: «И вновь остался он надменный, / Один как прежде во вселенной,/ Без упованья и любви!» То есть, само появление «демона печали» ещё не означает его торжества на земле…
Так ли размышляла Раиса Котовская теперь уже не узнать никогда. Но она вступила в брань духовную, оставаясь поэтом, брань, неизбежную для каждой живой человеческой души, вне зависимости от того, осознает это человек или нет.
( Продолжение следует)
Петр Ткаченко
