Культурный проект «Родная речь»
978
«Я искала родину на родине…»
Чистая сила Раисы Котовской
Стихи мои,
Спокойно расскажите
Про жизнь мою…
Сергей Есенин
Часть IV Часть III Часть II Часть I
«Душою повёрнута к Богу,
А ликом – к родной стороне…»
Было естественным и неизбежным то, что в условиях неблагополучия во всех сферах жизни, порождёнными новой очередной революцией, на этот раз либерально-криминальной и трагедией крушения страны, многие люди обратились к своей исконной христианской православной вере, к признанию не только социальной, но и духовной природы человека, к высшему смыслу человеческого бытия. Ведь неустройство социальное – уже только неизбежное следствие неустройства духовного, мировоззренческого, интеллектуального, нравственного. Но это возвращение к своей исконной православной вере оказалось не таким простым, как это представлялось разумом и логикой. Там, где предполагалась только благодать, достигаемая легко и просто, оказалась трагедия духа, подтверждая ту непреложную истину, что лёгких и простых путей к Богу не бывает. Если, конечно, оценивать наше положение не формально и не догматически.
Не моё дело определять степень веры нынешних людей. Не моё дело задаваться вопросом: люди идут в восстановленные и во вновь возводимые храмы из духовной потребности в своей исконной народной вере или же из новой нужды и житейской безысходности, понимая веру утилитарно, не иначе как избавление нас от напастей. Моё дело – заметить в общественном сознании те или иные приметы и определить их истинное значение. И прежде всего – в литературной среде, которая всё менее становится литературной. Как поняли это обращение к вере писатели. Особенностью же этого поворота к вере было то, что он был предпринят, опять-таки сверху, когда верить стало разрешено, «можно» и даже велено…
Одну из таких примет в понимании этого поворота к вере в писательской среде я и пытаюсь определить, так как она требует объяснения и уяснения. Сводится она к тому, что современные литераторы, которые-то и Евангелие впервые взяли в руки лишь тогда, когда это стало «можно», почему-то решили, что для возвращения к своей исконной народной вере необходимо оставить литературу, отказаться от неё, что вера и литература несовместимы и противопоставлены друг другу альтернативно. Это довольно странное, хотя далеко не новое утверждение имеет свои причины и давнюю историю. Но оно никогда не было достоянием великой русской литературы и находится вне литературной традиции. Русская литература не знает такого противопоставления. Более того, она столь пронизана христианскими воззрениями, что её прочтение вне христианского миропонимания, по сути, невозможно. И не только классика ХIХ века, но и века ХХ-го, ибо писательский, поэтический талант – тоже дар Божий. И это понимала Раиса Котовская, говоря о том, что коль великая русская литература жила в лоне православия, её невозможно понять в полной мере вне христианского понимания мира.
Казалось бы, что современным писателям будет примером великая русская литература, а не ортодоксальные писания, которым во все времена несть числа. Наконец, наш современник, выдающийся поэт нашей эпохи Юрий Кузнецов (1941-2003) всем своим творчеством, а не только поэмами о Христе, явил трагический путь возвращения человека к вере в «самодовольный, аварийный век», возвращения к русской литературной традиции. Но его уникальный опыт оказался, по сути, невостребованным. Более того, оказался оспоренным ортодоксами и догматиками.
Противопоставляющие веру и литературу, могли бы найти подтверждение своей догматике у Н. Гоголя: «Если кто помыслит, чтобы сделаться лучше, то непременно встретиться со Христом, увидевши ясно, как день, что без Христа нельзя сделаться лучше, и, бросивши мою книгу, возьмёт в руки Евангелие». Но великий писатель говорил о своей книге, а не о литературе вообще. Здесь скорее можно усмотреть смирение и самоуничижение. В литературе и искусстве же он наоборот видел путь к Богу, о чём писал в «Портрете»: «Ибо для успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое созданье искусства. Оно не может поселить ропота в душе, но звучащей молитвой стремится вечно к Богу». При условии, конечно, что мы различаем «положительную литературу» и «отрицательную литературу», литературу и квазилитературу (Вячеслав Лютый).
Однако, наши современники и эту мысль Н. Гоголя поняли превратно. При этом поражает какое-то и вовсе упрощение, если не сказать больше, их доводов. К примеру, Владимир Крупин: «И без библиотеки Иоанна Грозного как-то не вымерли. Однажды меня вразумила очень интеллигентная, много перестрадавшая старушка. Я ей привозил книги и изумлялся, что она, при широте её ума, их не касается. «Миленький, зачем? Есть же Святое Писание» («Литературная газета», № 14, 2009 г.). Уже, к сожалению, вымираем, о чём свидетельствует безжалостная статистика. Уже учёные определяют наше состояние как демографическую катастрофу, а писатель не видит в этом ничего страшного. Вымираем, конечно, не только потому, что так и не отыскали библиотеку Ивана IV Васильевича Грозного, первого русского царя, и не прочитали внимательно его богословские послания, кстати, вышедшие полностью уже на нашей памяти, только в 1951 году, а потому что отдали на откуп кому угодно всю свою философско-мыслительную и культурную сторону жизни, то есть управление собой. Это подтверждается апелляцией к «старушке», как последнему доводу в столь важном и сложном вопросе для духовного и интеллектуального здоровья народа. Это и вовсе какая-то помесь народничества со славянофильством, уже давно нами пережитые.
Но писатель настаивает на мнимом противопоставлении веры и литературы. Даже не веры, а воцерковления. Потому, что литература утратила свою «действенность». Хотя литература никогда не разрешала практических вопросов, вменяемых ей ещё со времён революционных демократов ХIХ века. Заботой истинной литературы было просветление людей и сохранение души человеческой. Нет, сокрушается писатель: «Что ни скажи, что ни напиши, всё булькает в чёрную воду бегущего по пятам забвения. Что мы можем добавить к высоченной горе написанного?.. Лет тридцать шёл я до этих весёлых мыслей, лет тридцать назад исповедовался и причастился, тогда-то и понял: искать больше нечего, всё найдено без меня. Осталось одно – уйти от безголового огромного стада людского, и войти в единственно живое в этом мире, малое стало Христово». («Повесть для своих», «Родная Ладога», № 2, 2009 г.). А, может быть такие писания и должны «булькать в чёрную воду забвения»? Или он ожидал на своё слово бурных и продолжительных аплодисментов? Ведь утверждение, что «искать больше нечего, всё найдено» – это же, по сути, калька песенного призыва революционной эпохи: «В коммуне остановка». Ну и заморских философов о «конце «истории»…
А к старушкам русские писатели обращались и до нашего современника. И выглядело это обращение не только не сходно, а прямо противоположно:
Старушка милая,
Живи как ты живёшь,
Я нежно чувствую
Твою любовь и память.
Но только ты
Ни капли не поймёшь –
Чем я живу
И чем я в мире занят.
Сергей Есенин, «Ответ».
Но главное состоит в том, что Священное Писание не только не отвергает художественность, но наоборот, предполагает её для познания Царства Небесного: «И приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им? Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано… Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют» (Евангелие от Матфея, 13; 10 – 12). А отсутствие художества и художника означает, что город крепкий превратился в блудницу, «сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу»: «И голоса играющих на гуслях и поющих, и играющих на свирелях и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет; не будет уже в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе» («Откровение святого Иоанна Богослова», 18: 22). Но отсутствие художника и художества влечёт за собой и прекращение хозяйственной жизни, когда, «шума от жерновов» уже не будет слышно…
Между тем, как именно здесь таится основной аспект соотношения веры и поэтического творчества, как он представлен в Священном Писании и как его понимали наши великие предшественники: «Свой крест несу я без роптанья» (М. Лермонтов); «По торжищам влача тяжелый крест поэта, / У дикарей пощады не проси» (Я. Полонский); «И крест свой бережно несу» (А. Блок). Свой крест, а не Его, как это поняли многие нынешние возвращенцы к своей исконной вере. Так это представлено и в Священном Писании: «И кто не берёт креста своего, и следует за Мною; тот недостоин Меня» (Евангелие от Матфея, 10: 38), ибо сказано: «И что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Евангелие от Матфея, 16: 19). Иными словами, что совершишь настоящего на земле, то и зачтётся тебе и на небесах, то будет угодно и Богу.
В начале миновавшего жестокого революционного ХХ века Александр Блок писал в «Возмездии» о том, что поэт может исполнить своё предназначение, свою миссию не иначе, как в лоне церкви, в храме . При любых обстоятельствах. Даже тогда, когда церковь «пуста» и «пастырь спит», когда «И дух суровый византийства от русской церкви отлетал» (А. Ахматова):
Но песня – песнью всё пребудет,
В толпе всё – кто-нибудь поёт.
Вот – голову его на блюде
Царю плясунья подаёт;
Так – он на эшафоте чёрном
Слагает голову свою;
Здесь – именем клеймят позорным.
Его стихи… И я пою, –
Но не за вами суд последний,
Не вам замкнуть мои уста…
Пусть церковь тёмная пуста,
Пусть пастырь спит; я до обедни
Пройду росистую межу,
Ключ ржавый поверну в затворе
И в алом от зари притворе
Свою обедню отслужу.
…Ты, поразившая Денницу,
Благослови на здешний путь!
Позволь хоть малую страницу
Из книги жизни повернуть.
Дай мне неспешно и нелживо
Поведать пред Лицом Твоим
О том, что мы в себе таим,
О том, что в здешнем мире живо…
И «здешний путь», земной путь для истинного поэта всегда, во все времена труден и даже трагический. Многие же писатели нашего времени, после атеистического века, поняла это так, что теперь они должны взять крест Его, Спасителя, а не свой крест. Но большинство писателей в то время, когда стало верить «можно», восприняли своё обращение к Богу исключительно как радость, явно впадая в прелесть. Словно не ведая, что этот путь возвращения тернист и труден, о чём писал, к примеру, поэт Юрий Беличенко:
В уже немолодые лета
Я от грехов своих и бед
Просил у совести совета –
И получал её совет.
И не скажу, что жизнь всечасно
Вдруг становилась хороша,
Но с нею делалась согласна
Повинно – грешная душа.
Здесь вовсе не было идиллий,
Я не признаюсь никогда,
Какие муки восходили
В душе от Божьего кнута.
«Час исповедальный», Издательство «Культура» , 2017 г.
Приходится останавливаться на соотношении веры и литературы, и шире – культуры вообще, потому, что в нашем нынешнем общественном сознании, судя по всевозможным информационным ресурсам, представление о вере, о духовной природе человека остаётся на каком-то вымороченном что ли, позитивистском, материалистическом уровне, при котором картина мира и человека в нём не может быть представлена в её истинном свете. Казалось бы, и образованные, и умные люди, но как только они касаются духовной природы человека, являют такое упрощённое и даже примитивное представление, что остаётся лишь удивляться тому, куда деваются их образованность и учёность. К примеру, Татьяна Воеводина, блестящий публицист справедливо пишет о «духовном оскудении» и в нашем обществе и вообще в мире: «Нынешнее человечество все больше ценит только телесные, чувственные удовольствия, бытовые удобства, развесистый и развесёлый быт» («Литературная газета» № 50, 2025 г.). Такова, мол, современная жизненная философия. Словно, кроме такой обывательской «философии», иной философии, стяжаемой веками, в народе вдруг не стало. Причём, «телесные наслаждения» называются именно «религиозными».
И, как утверждает Т. Воеводина, такое религиозное преклонение перед радостями бытия было не всегда: «В средние века люди жили религией, которая учила, что здешняя жизнь – лишь приготовление к истинной жизни, которая наступает после смерти».
Во-первых, вопреки утверждению публициста, что так было не всегда, надо со всей определённостью сказать обратное: так было всегда, изначально, со времён библейских, ибо так устроен человеческий мир. Отпадение от Бога началось с Каина. С тех пор и до нынешнего дня человечество живёт в двух, взаимопроникающих цивилизациях: каинитской, отпавшей от Бога и сифской (последователей Авеля), сынов Божиих, не отказавшихся от своей духовной природы. Противоборство между ними, то, что люди духовного звания называют бранью духовной, и составляет смысл земного человеческого бытия, ибо это борьба за сохранение человеком своей духовной природы. Каинитская же цивилизация, предпринимающая всемирное Вавилонское строительство, которое, изменяя свои формы, продолжается до сего дня, предполагает отказ человека от самого себя, от своей духовной природы: «И сделаем себе имя» (Бытие; 11: 4). То есть, откажемся от имени человеческого и возьмём себе какое-то иное.
Во-вторых, Т. Воеводина для подтверждения своей концепции, до предела упрощает сущность веры, оставляя лишь веру в «загробный мир», к чему вера, без которой человек жить не может, не сводится. Она проповедует бессмертие души, смысл земного человеческого существования, а вовсе не «загробный мир». А потому нет ничего удивительного, что такая обывательская концепция, не отражающая истинного устройства мира, приводит публициста к пресловутому «концу истории»: «Так что весьма возможно мы живём в последние времена». Вопреки пониманию мира, основанному на его непрерывном течении: «Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся» (Бытие, 8: 22).
И здесь мы должны обратить внимание на удивительное совпадение, на то, что и понимание веры, и её вульгарное упрощение и отрицание основаны на одних и тех же представлениях. Позитивист, признающий только вещный мир, скажет, что вера наделяет человека «вымышленным» пониманием природы, общества и человека, так как находится вне физиологического восприятия и является невидимой. Верующий человек скажет, что он признаёт веру «с такой решительностью, которая превосходит силу внешних факторов и формально-логических доказательств: это – реальность, превосходящая внешнюю действительность» («Христианство. Энциклопедический словарь». М., Большая Российская энциклопедия». 1993 г.). Апостол Павел в «Послании к евреям» писал: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (11: 1). Да ведь и «Бога не видел никто никогда» (Евангелие от Иоанна, 1: 18). Но ведь и то духовное оскудение, о котором пишет Т. Воеводина, тоже основано на невидимом. Совпадение невидимости, на которой основана вера и невидимости же, на котором основано безверие, свидетельствует о том, что альтернативы вере, как проявлению духовной природы человека, не существует…
Нельзя не поразиться тому, как мягко говоря, упрощённо, нынешние литераторы размышляют о Боге. К примеру, Михаил Попов, которому Бог «Жить удивительно мешает»: «Если всесилен, для чего же/ Он допустил возможность зла?/ А если не всесилен, Боже!/ Кто Бог? Такие вот дела» («Литературная газета, №8, 2026). Никакие, конечно, это не «дела», и не «Вопрос» (так называется стихотворение), а беда, в данном случае этого писателя, дожившего до почтенного возраста и размышляющего о Боге так, словно в русской литературе не было А. Пушкина, М. Лермонтова, Ф. Достоевского, А. Блока, размышлявших о Боге. И вот снова, как ни в чём не бывало – «новость» о том, что «Бога нет». Так сказать, – картинка российской жизни: «Мёрзлая дорога,/ Стылая луна/ Невозможность Бога/ Явственно видна». Но ведь если «Бога не видел никто никогда», то и Его «невозможность» не может быть видна. Это совсем не то, что «Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу…» (М. Лермонтов). Если «Бога нет», то зная трагическую историю России в ХХ революционном железном веке, не мог писатель не задаться вопросом: кто же тогда снизвергался столь свирепо и зверски, огнём и мечом, с разрушением храмов по всей стране, с погружением народа в хаос, с трагическими судьбами миллионов соотечественников?..
Ну должен был русский литератор в почтенном возрасте, хотя бы единожды открыть Евангелие. Вне зависимости от того, верующий он или неверующий. От этого Евангелие, по словам А. Пушкина, не становится ведь менее изумительным. Тем более для литератора. Должен был литератор хотя бы однажды открыть Откровение святого Иоанна Богослова, из которого узнал бы, что зло в мире – неустранимо, коль за всю жизнь не постиг этого. О том, как зло преодолевается человеком или приумножается им же. В том числе и литераторами…
А кому Бог «мешал» жить? Ну, хотя бы из персонажей русской литературы? Вот Дарье Мелеховой из «Тихого Дона» М. Шолохова: «Мне он Бог, зараз ни к чему. Он мне и так всю жизнь мешал». Ей «мешал» блудить. Но почему писатель уподобляет себя далеко непривлекательному персонажу?
В высшей мере примечательно, что как Т. Воеводина, искажающая сущность веры, так и писатель М. Попов, отрицающий Бога, приходят к одному и тому же выводу, вполне укладывающемуся в сомнительную «философию» о «конце истории»: «Нету других путей,/ Кроме путей во тьму» (М. Попов). И это не понудило их прийти к выводу, что не мир устроен «не так», а что-то не в порядке с методологией их размышлений о таких сложных вопросах нашего бытия…
Эти пояснения совершенно необходимы для понимания творческого и человеческого пути Раисы Котовской, так как они свидетельствуют о том, в какой духовной и интеллектуальной обстановке, всё ещё продолжающейся, она обращалась к Богу, к вере, к воцерковлению. Да ещё в те нервные девяностые двухтысячные годы.
Конечно, она и ранее заходила в православные храмы. Но когда окончательно осознала свой путь, как путь к Богу, когда прошла воцерковление, перед ней встали такие непростые и даже трудные вопросы. В какой храм следует идти (а их в городе было четыре), к какому именно священнику надо идти, а к какому нет… К тому времени она, видимо, уже понимала, что земная церковь такая, какая есть; каково общество, такова и церковь. Но без неё невозможно обрести путь к Богу. Без её «посредничества» между Богом и человеком…
Однажды она пережила поистине потрясение. В селе Константиновском, где её мужу Николаю Петровичу достался по наследству дом от тётушки и где они временами жили, она пошла в храм на исповедь. Об этом мне рассказала в письме её подруга София Павловна Пилипенко: «Пожилой священник начал её исповедовать, не положив при этом на аналой Евангелие. Раю это смутило, и она сделала ему замечание. Он рассердился и не долго думая, предал её анафеме. Рая в ужасе приехала к своему священнику о. Варсонофию, который отправил её назад в село Константиновское, просить у того священника прощения. Всем этим она была потрясена». Она размышляла о положении церкви в новых условиях: «Сегодня восстанавливаются порушенные храмы, строятся новые. Это строительство не должно опережать строительства духовного, иначе некому будет ходить в новые храмы» («Ставропольский благовест», № 13, декабря 1998 г.). Однажды даже написала мне: «Церковное дело встаёт на сторону обидчиков народа. И это чревато новыми бедами не менее жестокими, чем при откровенном атеизме» (5 апреля 2006 г.). Но идти в церковь, кроме той, которая есть, было некуда…
Кроме того, читая духовную литературу, она не могла не видеть, что среди душеполезных книг были и такие, которые приводили её в смущение. И тогда, и позже, в которых альтернативно противопоставлялась вера и литература. К примеру, архимандрит Рафаил в книге «Умение умирать или искусство жить» признаёт за поэтами лишь крушение духа: «Большинство поэтов не решились на борьбу со страстями, их «диагностика» земной жизни как трагедии крушения духа не вела к исцелению». При этом проявляется удивительная нелогичность. Мирянам до молитвы и после неё предписываются размышления о смерти, а поэту, по самой природе дарования рассматривающего свою кратковременную земную жизнь, как момент общего человеческого бытия, а значит и думающего о смерти, в этом отказывается. У поэта это просто «крушение духа». Само по себе это сопоставление и столкновение столь разных служений безосновательно, ибо приводит к итогу странному – отрицанию поэзии как таковой: « И по сути говоря, всё человеческое искусство, литература, поэзия – тот же обман, золотая парча, наброшенная на труп» (Издательство московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой лавры. М., 2007 г.).
К тому же существует «философское» воззрение на литературу, как на зло, довольно распространённое. Но не всё писанное, подчас суетно и бездумно является поэзией. Главный её признак – образное мышление и в этом смысле она – ничем незаменимая форма самопознания человека. Сколько бы не утверждали иные «философы», что литература – это зло. К примеру, Жорж Батай, ещё на рубеже позапрошлого и прошлого веков усмотревший, что в литературе якобы «мотив бунта выделяется среди прочих» («Литература и зло», издательство Московского университета, 1994 г.), или – Александр Дугин, «Литература как зло», это, разумеется, не могло не смущать душ и не только читателей, но и поэтов. Почему люди духовного звания и те, кто далёк от христианской православной веры в таком воззрении на литературу оказались – заодно, вопрос риторический…
Раиса Котовская, разумеется, находилась в общем движении к Богу, охватившего часть народа после очередного крушения страны. После революционной катастрофы России в феврале 1917 года многие поэты и даже поистине народные, под влиянием внешних обстоятельств пустились в богоискательство, в поиски другого, «нового» Бога. Не избежал этого даже Сергей Есенин: «Не хочу воспринимать спасения через муки его и крест… Я иное постиг учение… Говорю вам, вы все погибнете, всех задушит вас веры мох… Кто-то с новой верой без креста и мук». Ну и отпадающий от веры неизбежно себя ставит на место Бога: «Нового вознесения/ Я оставлю на земле следы» («Инония», 1918 г.). Но именно в этот год Александр Блок создаёт поэму «Двенадцать», в которой оставляет народ с Христом. Такой народ, каким он стал «по причине умножения беззакония» – «без креста», но – с «Господи, благослови»… Но при этом переживает и преодолевает «страшные» мысли: «Опять Он с ними, и Другого пока нет; а надо Другого?!». Но другого быть не может, потому что «Я есмь первый и последний»…
Совсем иное понимание веры было у поэтов второй половины ХХ века, послевоенного поколения. Это было возвращение к Богу, осознав то, к какому хаосу, к каким жертвам приводит утрата высшего смысла человеческого бытия. Таких поэтов было, как и должно, совсем немного – Юрий Кузнецов, Николай Дмитриев, Николай Зиновьев. Но и среди них опыт пути к Богу Раисы Котовской оказался уникальным.
Было ещё одно поистине удивительное явление в русской поэзии второй половины ХХ века. Это – Николай Рубцов, появление которого казалось невозможно после таких трагических событий в России. Он сразу, изначально явил христианское понимание мира, и не знал такого трудного и мучительного возвращения к исконной народной вере и к Богу. Словно пришёл из прежнего, извечного русского мира:
С моста идёт дорога в гору,
А на горе – какая грусть! –
Лежат развалины собора,
Как будто спит былая Русь.
…Россия, Русь – куда я ни взгляну…
За все твои страдания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы.
Он оказал огромное влияние на русскую поэзию. Но его духовный опыт остался как-то малоусвоенным. Было много подражателей, но мало истинных последователей его.
Раиса Котовская искала священника близкого по духу. И она его нашла – настоятеля храма святителя Николая в селе Орловка Будёновского района Ставропольского края, игумена о. Варсонофия (Самарина) (1960-2025). О. Варсонофий – выпускник Ставропольской духовной семинарии и Московской духовной академии, был поистине образованным и мудрым человеком. Истинный подвижник и молитвенник. После рукоположения в сан иеромонаха он получил назначение в станицу Наурскую Чеченской республики. Когда там началась война, с 1993 по 1997 годы, и русские люди стали целенаправленно истребляться, несколько священников было убито или похищено, он переселил свой приход, более пятидесяти семей, в село Орловку и обустроил их на новом месте. В его образованности не только богословской, но и литературной, я убеждался по его письмам ко мне. И что меня особенно поразило, и что я понял из его писем, он избрал духовное поприще во многой мере потому, что с юности внимательно читал Ф.М. Достоевского, перевернувшего все его прежние представления о духовной жизни человеческой. К вере и духовному служению он пришёл через русскую литературу, а не отрекаясь от литературы, как это поняли многие наши современники. Видимо, это был редкий случай. Но ведь каждый истинный подвижник по-своему уникален.
Это оказалась счастливая встреча священника и поэта, священника чуткого и образованного, понимающего, что поэзия – это вовсе не «обман», а то человеческое и народное достояние, которое должно быть зорко оберегаемо, что это – проявление духа человеческого, взыскующего веры и правды. Но такая встреча, видимо, действительно является чрезвычайной редкостью…
Как сердцу радостно и сладко,
Проснувшись, видеть белый свет.
Иконку, тихую лампадку,
Привядщий троицкий букет…
И даже вспомнить нету силы
(Непостижимо тяжело!)
Что лишь за это пол-России
В двадцатом веке полегло.
И вот однажды Раиса Николаевна принесла отцу Варсонофию все свои книги, выходившие в разное время, и попросила: прочитайте и исправьте то, что противоречит христианскому благочестию. Казалось бы, ещё неизвестно как отнёсся священник к творчеству своей прихожанки. Но вот, вспоминая её, он писал мне из своей Орловки: «Как-то в один из последующих приездов она привезла с собой все свои опубликованные сочинения. На тот момент это было восемь поэтических сборников и несколько брошюрок – с просьбой прочесть и вымарать из них то, что показалось бы мне легкомысленным или противоречащим христианскому благочестию. Конечно, я был далёк от мысли взятия на себя миссии этакой духовной инквизиции, умеющей зазубренным мечом «беспристрастно» отделять всё правое от неправого (тут, как говорится, «не по Сеньке шапка»), но видя, что для Раисы крайне важно в данный момент хоть какое-нибудь, пусть самое слабое, почти неслышимое «ау» со стороны Церкви, к которой она повернулась вдруг всем своим существом – словно застигнутая ночной бурей лодка к маяку! – пообещал внимательно всё прочитать и просто, по-читательски, так сказать, отметить понравившееся.
Но сознаюсь, я и не предполагал, что с первой же книжки стихотворений Раисы Котовской, у меня как когда-то у двенадцатилетнего школьника, впервые открывшего томик Есенина, защемит в груди от таких пронзительных её вещей, как «Мама до света вставала», «Отчий дом», «Встану утром», «Притча о попугае» и других. Грусть и мудрость – вот на мой взгляд, два мощных крыла или, может быть, правильнее сказать, два крепких весла поэтического таланта Раисы Николаевны, ниспосланные ей Творцом для сбережения, видимо, её живой души в бушующей, чёрной клоаке «житейского моря», опираясь на которые, она с годами всё увереннее выравнивала свой путь по направлению к Его спасительной гавани, Церкви православной – Отчему дому…».
Я попросил о. Варсонофия написать свои воспоминания о Раисе Котовской. И он написал воспоминания о ней, очень проницательные и точные, из которых я узнал о её попытках остаться при храме насовсем…
«Описать достойным образом такое явление, каким, несомненно, была в нашей жизни Раиса Николаевна Котовская (да помянет её во царствии Своем), по силе, вероятно, лишь человеку, равного ей по дарованию, либо, на крайний случай, по схожести занятий. Словом, не обладая ни тем, ни другим, заранее прошу у Вас снисхождения…
Итак, познакомились мы с Раисой Котовской года за три-четыре до её кончины. Однажды, торопясь на вечернюю воскресную службу, я подходил к храму, а она в числе других прихожан и послушников, уже собравшихся около него и ожидавших священнического благословения, – кто на церковный звон, кто на клиросное пение и т.д. – стояла в лёгком, белом плаще, покрытой такого же цвета платочком, и пропускала всех вперёд себя, чтобы, очевидно, подойти последней и о чём-то спросить. Наконец, подоспел её черёд: благословившись, незнакомая женщина, лет пятидесяти, как мне тогда показалось, сказала, что приехала из Минвод и просит, если можно поисповедовать её.
Сегодня всё это, то есть воскресное богослужение, одинокая, коленопреклонённая фигура женщины в белых одеждах – перед крестом и Евангелием, представляются мне весьма символичным. А в тот момент выглядело обыкновенной исповедью, каких у всякого священника бывает столько, что подетально вспомнить какую-либо из них в отдельности решительно нет возможности.
Мне кажется, главное, что тогда уже понимала Раиса Николаевна, это то, что она умирает. Впрочем, Бог знает, может быть это вообще врождённое свойство всех настоящих художников – чувство смерти. Ведь как хорошо заметил в своё время Хлебников, «когда умирают люди – поют песни». Не об этом ли, в сущности, говорила и Котовская практически на протяжении всего своего поэтического пути и, в частности, в «Стихах о казачьих песнях»: «Чем тяжелее живётся певцу, тем задушевнее песня». Постигшая же её тяжёлая болезнь, думается, лишь усилила это чувство и обострила его до необходимости подводить неотложные итоги самой себе и своим трудам. Как говорил преподобный Варсонофий Великий: «Убоимся онаго страшнейшего дня и часа, в который не защитит ни брат, ни сродник, ни начальство, ни власть, ни богатство, ни слава. Но будет лишь человек – и дело его» (отв. 799)».
Что меня и удивляло, и восхищало в о. Варсонофии, это то, что он понял её и как прихожанку, ищущую свой путь к Богу, и как талантливого поэта, что в среде священников мне почти не встречалось: «Теперь ей, как зрелому художнику, то есть человеку, с одной стороны, приобретшему навык доводить начатое дело до логического конца, а с другой – основательно разобравшемуся в идеологических установках и штампах, казалось, вероятно, уже недостаточным одно лишь коленопреклонение на исповеди, в знак сожаления об излишней своей доверчивости и осознания собственных ошибок, – хотелось какого-то ещё деятельного покаяния, иначе говоря, посильного исправления. Но возможно ли исправить прозвучавшее слово, – оно ведь, как известно, не воробей? И всё-таки Раиса Николаевна попыталась. Более того, мне думается, это стало последним смыслом её жизни. Верю и надеюсь, что Господь принял эту её попытку!
А между тем дружба наша постепенно крепла, Раиса довольно часто приезжала в наш храм на службы, иногда останавливалась при церкви на денёк – другой, помогала послушницам чистить подсвечники, мыть полы. Вместе мы съездили даже в двухдневное паломничество по святым местам, в результате чего она передружилась почти со всеми сестрами и братьями, принимавшими участие в поездке. А ещё через некоторое время неожиданно решила остаться при приходе навсегда… Но не прожив и недели, вынуждена была срочно уехать в село Константиновское для ухаживания за больным мужем. Время от времени она присылала оттуда письма. В письмах писала, что неважно себя чувствует, подрабатывает на хлеб и коммунальные услуги тем, что редактирует книги молодых авторов, выступает на творческих вечерах или ходит по приглашению в школы. Когда появилась книга «Судный день», чувствовалось, что это было очень важное для неё событие. Лучшего подарка в эти годы она и не могла себе представить: ни власть, ни богатство, ни слава. Но будет лишь человек и дело его…
Припоминаю, как в один из зимних вечеров по окончанию службы я вышел из пономарки храма и увидел Раису Николаевну, только что, кажется, к нему подошедшую. Пряча от мороза голову в поднятый воротник пальто и глухо покашливая в шарф, несколькими слоями обвивший её горло, она сказала, что попала сюда проездом, заезжала к подруге в Будённовск, а теперь вот какой-то попуткой спешит домой. К нам же заскочила на одну минуту, чтобы подарить только что вышедшую книгу «Судный день». Зная, что у неё всегдашняя «напряжёнка» с деньгами, я хотел купить ещё 50 экземпляров, чтобы предложить прихожанам. Но такого количества книг у неё с собой не оказалось. После эту партию книг привёз её младший сын, поскольку сама Раиса Николаевна с сильнейшей простудой, вероятно, даже с воспалением лёгких уже не поднималась с постели.
Да, была у Раисы Николаевны ещё одна попытка переселиться к нам но, как и первая, к сожалению, закончилась неудачей. В ту пору у нас проходил сбор винограда, работали все, без исключения, с утра до вечера. Раиса приехала под вечер с довольно объёмными сумками на плечах и опять сказала, что «навсегда» и что готова слушаться и выполнять любую работу. И хотя ей был предложен щадящий режим, она старалась работать наравне со всеми: набирала полные вёдра винограда, сама носила их. Вероятно, это нужно было, прежде всего, ей самой, чтобы не чувствовать себя «на обочине».
К концу недели, после основных работ, Раиса, подойдя ко мне, тихо попросила отпустить её на денёк-другой в Минводы за домашними тапочками, которые она-де забыла… Не знаю, в тапочках ли тут было дело, в непомерной ли болезненной усталости, или привыкши жить одна, по собственному усмотрению, она попросту не смогла втиснуть себя в общий устав: во столько-то подъём, во столько обед, ужин и т.д. Но случилось то, что случилось, Раиса уехала и больше мы с ней уже не виделись.
Из последующих её писем я узнавал, что оставшийся год она по чьему-то совету, провела в попытках вылечиться какими-то народными средствами, ездила для этого в Тимашевский монастырь Краснодарского края, где таковым лечением якобы успешно занимаются и где ей обещали непременно помочь. Но…
Последнее своё письмо ко мне Раиса писала, по её собственному признанию несколько дней, так как сил не хватало держать ручку и всматриваться в лист бумаги. Просила, как водится в таких случаях, прощения, если чем обидела. Я, говорит, раньше никогда ещё не умирала… Я взаимно просил у неё прощения…
В память об этом интереснейшем человеке передо мной – лишь небольшая книжка: «Раиса Котовская: Судный день»; с портретом автора –необыкновенно красивой русской женщины – на мягкой обложке. Поистине: человек – и дело его… Царство небесное её светлой душе».
Кажется, это были её последние стихи:
В России – пост. А за окном
Лишь полночь – звуки битвы:
Стреляют в небо… А оно
Открыто для молитвы.
Крича безумно и хмельно
Туда, где звёзды светят,
Стреляют в небо… И оно
Когда-нибудь ответит…
Николаю Петровичу Ляшенко в селе Константиновском Петровского района достался по наследству от тётушки, не имевшей своих детей, дом. Последние годы они и жили то в этом селе, то в Минеральных Водах. Но мечтали, что переедут в Константиновское и поживут в тиши, вдали от всего того, что отравляет душу. Но жизни «вдали от всех парнасов и мелочных сует» (В. Соколов) у писателей не вышло. Николай Петрович писал мне: «Всё получилось не так, как мы задумывали с ней в последние годы. Совершенно как-то неожиданно у нас появился домик в селе Константиновском. И вот мы мечтали как будем жить здесь, в тиши, покое, вдали от суетности, где на каждом шагу – и зависть, и недоброжелательство, и много чего прочего, что отравляет душу, и без того уже издёрганную и израненную…
Мечтали… Первый неприятный звонок случился в 2003 году, у меня приключился инсульт. С Божьей и Раиной помощью кое-как выкарабкался, правда, дали инвалидность второй группы. А спустя какое-то время заболела Рая. Я был в ужасе, когда узнал диагноз…».
Она тоже писала мне об этом. «В декабре (2005 г.) я заболела. Рентген показал: пневмония. Так и был обозначен диагноз. Но зав.терапевтическим отделением Минераловодческой городской больницы Александр Эдуардович Лесневич, выбросил в корзину описание рентгенолога, где был диагноз моего заболевания – пневмония и сказал: «Пневмонии нет – бронхит». Через неделю выписал с высокой температурой. Полгода я ходила с воспалением лёгких. Потом обнаружили, что это воспаление перешло в рак. Всё лето и всю осень я лежала в онкологии, наблюдая за всем, что там происходит. Там три вида лечения: химиотерапия, лучевая и операция. Мне назначили четыре химии, я смогла принять только две. И здоровье моё окончательно рухнуло.
Чем-то кололи, отчего я почувствовала себя ужасно плохо: нарушилась речь, даже почерк изменился. Через неделю выписали с высокой температурой и сухим кашлем. За эти пять месяцев мог произойти отёк лёгкого, и я могла помереть, но, видно, Бог помиловал. Старшая сестра стала хлопотать, чтобы меня положили в краевую больницу, в Ставрополь. Для этого опять пришлось сдавать анализы, и опять рентген показал бронхо-пневмонию…».
Последнее письмо она дописывала уже из онкологического отделения краевой больницы: «У меня обнаружили рак правого лёгкого. Врачи говорят, что метастазы ещё не распространились и есть надежда остаться в живых, если немедленно сделать операцию. На операцию пока нет денег, ищу. Лежу в краевой больнице уже десять дней. На днях меня переводят в онкологическую больницу. Прости меня за эти мои последние два письма. Я хотела их порвать, но потом подумала, что если я столько сил потратила на то, чтобы написать их, будучи совершенно больной, значит, что-то в этом есть… Я поехала в Тимашевск. Супруг нашей поэтессы Аллы Халимоновой- Мельник, о. Ростислав – настоятель строящегося в Брюховецкой храма Покрова Божией Матери – провёл меня к о. Георгию. О. Георгий не благословил меня делать операцию и назначил лечение: в течение 70 дней через каждые семь минут пить отвары различных трав… Так я и сделала».
Её старшая сестра Любовь Николаевна писала мне о том, что не может вспоминать о Рае в этот период её жизни: и сил нет, так как болею и потому, что срываюсь на крик. Если что и напишу, то это будет проклятие нашей платной медицине…
Конечно, её мучила в последнее время болезнь. Но не только болезнь терзала её. Она, столь стойкая от внешних и случайных влияний, видимо, изнемогла под бременем расстроившейся жизни, бедствий и нищеты. Это видно по её ответу сестре Любе на предложение согласиться на операцию, вдруг это шанс на выздоровление: «Так Богу будет угодно. Что же касается меня, то я этой жизнью не дорожу. Т а к о й жизнью…». Об этом мне писала Любовь Николаевна.
Николай Петрович писал мне, глубоко понимая и переживая её судьбу: «Она прошла огромный, трудный путь восхождения своей души на высоты, которые покоряются очень и очень немногим… Два десятка лет, что мы были с ней вместе, действительно были очень трудными, всего не расскажешь, одним словом – выживание. Но всё равно нам было вдвоём хорошо. Главное – резонансное звучание наших душ, одинаковый взгляд и восприятие всего происходящего. Об этом знаем только мы с ней. Для других, кто видел нас со стороны, наша жизнь, возможно, казалась какой-то неустроенной, несуразной. Но это не так. Я-то знаю. И вспоминая, перебирая в памяти эти два десятка лет, могу твёрдо сказать, они были, несмотря ни на что, просто счастливыми… Сколько душ светлых загублено этими «демократическими перестройками»…
Таким ли ей виделось и мечталось возвращение в родной город, на малую родину?.. Из села Константиновского от тоже больного мужа её привезла уже совсем больную в Минеральные Воды сестра Любовь Николаевна. Сколько смогла, побыла с ней и уехала в Ставрополь.
Не таким, конечно, мечталось ей возвращение на родину, так сказать, к «корням» и «истокам». Об этом написала мне её лучшая подруга София Павловна Пилипенко: «В Рождественский сочельник, поздно вечером Рая позвонила мне: «Сонечка, родная моя, поздравляю тебя с Рождеством Христовым. У меня всё хорошо: я дома, одна, рядом никого нет. Лежу в ледяной постели, отопление размёрзлось, газ отключили, на стенах иней. Мебель вывезли (дом продали). Денег нет, есть нечего. Лежу и смотрю в потолок на горящую лампочку. Читаю Иисусову молитву. Сонечка, я тебя очень люблю…» – Рая, Раечка, закричала я в трубку, но в ответ – продолжительный гудок. Я начала звонить ей, но трубку никто не брал. И потом уже догадалась, что это Рая простилась со мной. Утром снова стала звонить в Минеральные Воды, но трубку уже взял кто-то другой, то ли сын Костя, то ли племянник, и сказал, что Раису Николаевну взяла к себе племянница Оля, медсестра, сама ещё не оправившаяся от родов…».
В последнем своём письме ко мне она отметила: «А написала я так подробно с целью: вдруг мой опыт кому-нибудь пригодится… Если поправлюсь, буду писать, а пока не смею, с больной головы на здоровую писать нельзя…».
Её творческий и человеческий опыт действительно остался необходимым и драгоценным. Хотя он в точности и неповторим. Ведь это опыт прежде всего тех поэтов, кто и в самых неблагоприятных условиях устоял, остался с литературой. Их опыт необходим уже потому, что опыт не устоявших, впавших в искушения, во все времена, по сути, одинаков. В отличие от опыта устоявших, который в каждом случае своеобразен, индивидуален и поучителен.
В её поэтическом мире и в жизни всё оказалось так взаимосвязано и символично, как это только и бывает у настоящих поэтов. Когда она сжигала свой архив, можно было только догадываться о том, какая трагедия творилась в её душе… Но этот огонь как бы продолжился в дальнейшем. Дом, в котором они жили в последнее время по переулку Нагайцева, сгорел… Старший сын Алексей, человек больной, оставшись в нём один, допустил пожар. Его спасли соседи, а дома больше нет…
Мне снился дом, высокий и красивый,
И я не знала, что – не мне одной.
Она ушла от «позорища славы мирской», но не смогла уйти от литературы. Поэзия её не отпустила. «Богомолки», как выразилась её подруга-поэтесса, как видим, из неё не получилось. Она осталась глубоко верующим, православным человеком, воцерковленным, хорошо знающим Священное Писание, но прежде всего – поэтом. Это она и сама осознавала: «Душою повёрнута к Богу, а ликом – к родной стороне»…
В 2010 году по инициативе Ставропольской писательской организации, городской думы, коллектива библиотеки «ЦБС г. Минеральные Воды» Центральной городской библиотеке Минеральных Вод присвоено имя поэта и педагога Раисы Николаевны Котовской (1951-2007).
Петр Ткаченко
